Kluchareva Natalya (melory_nox) wrote,
Kluchareva Natalya
melory_nox

Оттепель на один день

4 апреля, поезд «Москва-Петрозаводск»

В поезде оказываемся на соседних полках с Серёжей, который пишет о Дмитриеве для Coltы, и Лизой из Школы прав человека при Сахарнице. У Лизы трогательная ямочка на подбородке и волосы длинные, как у русалки.
Едва познакомившись, бросаемся в нашу тему: репрессированные, непогребённые, поиски, семейные истории...
Лиза рассказывает, что писала пьесу о священнике, который сорок дней перед расстрелом вёл дневник, пытаясь подготовиться к смерти.

- Поначалу это сплошной крик: «Я не хочу умирать!»... Шестеро детей у него оставалось. А на расстрел шёл, распевая праздничные тропари. Рождество было...
Серёжа говорит, что в Польше и в Америке практически нет братских могил. Каждая семья считает долгом найти своего погибшего — и похоронить рядом с другими родственниками. В США поиском и идентификацией останков занимается специальное армейское подразделение. У нас этого нет. У нас другое отношение к мёртвым. Да и к живым.
- Меня с детства это волновало, - восклицает Лиза. - Вот есть Осип Мандельштам, а у него нет могилы! Как же так? Это неправильно!
Серёжа с Лизой утром собираются домой к ЮА, зовут с собой. Я сомневаюсь: ведь мы незнакомы. Уместны ли чужие люди, когда человеку надо подготовиться, проститься с семьёй…
- Думаю, он уже подготовился, время было, - замечает Серёжа, а Лиза тихо добавляет:
- Для него нет чужих.
Сидящий рядом человек отрывается от гаджета:
- Вы на суд к Дмитриеву что ли?
- Да! А вы тоже?
- Нет, я домой, но я в курсе.
Подъезжаем к Твери. В темном небе проплывает огромная светящаяся надпись: «Афанасий». Мы расходимся по своим полкам. Завтра — тяжёлый день. Но ещё долго я слышу, что никто не спит. Серёжа кашляет, Лиза вздыхает. Мне тоже никак не удаётся уснуть.

Петрозаводск, утро 5 апреля

Я много раз представляла себе, как приеду в Петрозаводск и прямо на платформе узнаю тех, кто тоже приехал к ЮА - по лицам. И вот я выхожу из вагона - и тут же их узнаю. Все трое в очках и с фотоаппаратами. Соня из Школы Родченко, Диана из Школы прав человека и менеджер Максим.
Медленно идём в кафе "Ягель", где всегда собирается группа поддержки. По пути обгоняем приехавших на том же поезде писательницу Марину и пожилую женщину в длинной юбке. Они фотографируются. Кажется, я видела уже добрую сотню фотографий (только с разными людьми), сделанных именно на этой улице, в этот же утренний час, когда приходит московский поезд.
В кафе встречаем адвоката Виктора Михайловича. Он говорит, что почти на сто процентов уверен в успехе. Мы переглядываемся. Похоже, никто не разделяет его оптимизма.
Все приехавшие тут же раскрывают ноутбуки. Провода тянутся через стол. Кому не хватило розетки — заряжается через соседа.
- Война войной, а работа по расписанию, - замечает Лиза.
Приезжает ещё один московский поезд. В «Ягеле» появляется новая группа поддержки. Тут в основном литературная публика: редакторы, критики, поэты, а также Ян Збигневич из «Мемориала» и Андрей с сайта "Бессмертный барак".
Женщина в длинной юбке расспрашивает официанток, где ближайшая церковь. До неё надо ехать. Женщина нерешительно смотрит на часы: Великий Четверг, служба ещё не кончилась.
За литературным столом увлечённо обсуждают томатное мороженое. Кажется, все стараются не говорить о том, что предстоит сегодня.
Наконец, собираемся ехать. Нас останавливают и нагружают коробками конфет — для дочки и внучки. Несколько остановок на троллейбусе. Кулич в «Пятёрочке».
Идём по дворам, поскальзываясь на льду, покрытом водой.

Дома у ЮА. Перед приговором.

Поднимаемся на пятый этаж. Думаю, что когда войдём, меня представят. Но выходит иначе. ЮА встречает нас на площадке. По очереди обнимает первых трёх девочек - с ними он знаком — дальше иду я. Замедляю шаг, не зная, как поступить. ЮА раскрывает руки:
- Ну, иди, не бойся, я не кусаюсь — нечем, - и крепко обнимает меня, человека, которого видит в первый раз. «Чужих нет».
Первое, что видишь, переступая порог квартиры ЮА, это камера, снимающая всех входящих. В тесном коридоре полно обуви, шкаф не закрывается от одежды. В каждой комнате (а их три) и на кухне сидят журналисты. ЮА ходит между ними и иногда весело покрикивает:
- Да когда же ты прекратишь меня пытать!
В большой комнате за компом сидит Вика Ивлева, расшифровывает утреннее интервью (накануне она просила всех, кто поддерживал ЮА, присылать ей свои вопросы).
ЮА собирается в тюрьму. Кладёт в сумку молитвенник:
- Имеет значение величина букв, - бормочет он.
На книжном шкафу - фотоальбом Вики об Украине. На столе - кофе и сладости, принесённые гостями. Сам хозяин ни к чему не притрагивается. Только непрерывно дымит «Беломором».
Кругом камеры, штативы, микрофоны, провода. Во все розетки воткнуты заряжающиеся гаджеты. Щёлканье фотоаппаратов сливается в почти непрерывный звук - словно пение цикад. Порой ЮА, как бы защищаясь, хватает свою мыльницу - и снимает тех, кто снимает его.
Бородатый Андрей с «Радио Свобода» вползает в комнату на четвереньках, держа в одной руке нарезанный пирог - чтобы не попасть в кадр.
Приходит Катя. Волнуясь, рассказывает, что внизу толчётся подозрительный тип, притворяющийся расклейщиком объявлений. Вязался к ней, пытался оскорбить. ЮА тут же спускается. К счастью, вслед за ним идут Серёжа, бородатый Андрей и ещё несколько своих.
Расклейщик оказывается провокатором, пытается вызвать ЮА на драку, тот почти уже готов броситься, но мальчики оттесняют их друг от друга. Провокатор зачем-то вырубает свет во всем подъезде. У Вики выключается комп с почти расшифрованным интервью. Поднимается крик и ругань. ЮА звонит в домофон - просит принести вниз его книгу про Красный Бор.
- Папа решил просветить этого нахала, - нервно смеётся Катя.
Пока мы ищем книгу, все возвращаются.
- Подментованный тип, - несколько раз повторяет Серёжа. - Слишком много знает для простого расклейщика. И про оппозиционные каналы, и про суд.
Выясняется, что был ещё второй, топтавшийся у соседнего подъезда. И какая-то подозрительная машина.
Все пытаются шутить. Лиза говорит что-то про Чистый Четверг.
- Посмотрим, посмотрим, как нас сегодня почистят, - отвечает ЮА.
Вика задаёт последний вопрос интервью:
- Какой высший смысл в том, что с вами происходит?
ЮА, непрерывно дымя "Беломором", рассуждает, что, возможно, он должен стать центром, вокруг которого объединятся люди. А может, просто в лагере он кому-то понадобился…
Лиза тут же рассказывает про священника, который говорил, что счастливее всего был в ГУЛАГе, так как там в нём нуждались.
ЮА приносит из соседней комнаты письмо, которое написал ему сокамерник в СИЗО. Вика зачитывает его вслух со своими непередаваемыми интонациями. Автор письма вычурно и многословно просит у ЮА прощения за своё неправильное поведение, пишет, очень забавным, в стиле Зощенко, шаблонным языком, что «всё осознал», «сделал выводы» и «больше такого не повторится».
Катя рассказывает, как они с ЮА накануне ходили к нотариусу - переписать всё имущество на неё, а нотариус пугал ЮА, что завтра он проснётся, а квартира продана, и несколько раз уточнял - в своём ли тот уме.
- Надо было справку из Сербского с собой прихватить, - смеётся ЮА.
Приходят из школы внуки - Соня и Даня. Соня недавно упала, у неё компрессионный перелом позвоночника, она в корсете. Улыбается застенчиво. Вся квартира забита незнакомыми взрослыми, всюду камеры.
Старая овчарка Грейси с очень грустным и невероятно осмысленным выражением лица лежит в коридоре, положив голову на лапы. Видно, что она всё понимает, но в отличие от людей не пытается скрыть свою тоску за шутками. Через неё переступают, тянут провода, проносят штативы, а она лежит, повернув морду в сторону комнаты, где сидит ЮА, и иногда тихонько поскуливает.
Приезжает Анатолий Яковлевич, создатель «Ленинградского мартиролога». Выпивает стопку водки и говорит, что сегодня в поезде, в три часа утра, неожиданно проснулся от очень светлого чувства.
- Дай Бог, дай Бог, - бормочет он. - Хоть я и не очень верующий.
И, перекрестившись, выпивает вторую.
- Так, на ком из вас мои любимые тапки? - спрашивает ЮА. - Скидывай. Тоже в сумку.
- А подушку? - спохватывается Катя.
- Ты хочешь, чтобы я стоял перед судьей в обнимку с подушкой?!
- Я тебе её потом в коридоре отдам!
- Не разрешат! Не надо. Завтра всё принесёшь.
- Юр, а ножницы? - вспоминает Вика.
- Смеёшься, да?
- Нельзя? Но как же вы там ногти стрижёте? Обкусываете что ли?
- Ну ты издеваешься, да? Раз в неделю выдают тупые ножницы.
- А стричься? - продолжает допытываться Вика.
- Сами стригут.
- Насильно? Всех?
- Длина волос подсудимого не регламентируется уголовным кодексом! Но всё равно принуждают. Меня вот тюремщики лешим прозвали.
- Они угадали! - говорит Анатолий Яковлевич.
- Спички нужны! - вдруг вспоминает ЮА. - Зажигалки в СИЗО запрещены.
Спичек дома нет. Внук Даня бежит в магазин.
Подходит время ехать.
- Переоденься, Юра, - велит Катя.
- Зачем? - искренне удивляется ЮА.
Потом всё же натягивает поверх домашней одежды чёрную рубашку. Катя уводит ЮА в другую комнату. Возвращается он в потёртом пиджаке.
- У меня трое детей, - вздыхает Катя. - Даня, Соня и папа.
ЮА говорит, что соседка Валя обещала довести его до суда на своей машине.
- Но мы все туда не влезем, - возражает Катя.
- Ты что хочешь, чтобы я ехал в тюрьму на троллейбусе? - изумляется ЮА.
В итоге вызываем такси. Одновременно с машиной к подъезду подбегает Даня со спичками.


По дороге в суд

Садимся в машину. Медленно едем по разбитой дороге мимо чёрного барака, на боку которого несколько досок покрашено голубой краской, и на них нарисованы разноцветные бабочки.
В машине мрачное молчание. Громко работает радио.
- Что такое счастье? - надрывается диджей. - Вы знаете, что такое счастье?
Наши лица мрачнеют ещё больше.
У суда уже полно камер и толпа людей. Подходит другая часть нашей группы - они в это время ездили на кладбище, к мемориалу репрессированным, где приехавший из Питера отец Георгий служил молебен об умягчении злых сердец. Это о судье.
Приезжает ЮА. На него тут же налетает красотка с НТВ. Я не слышу, что она спрашивает, но в толпе раздаются крики: "позор НТВ". Лицо у ЮА растерянное. Андрей из «Бессмертного барака» оттесняет красотку, та возмущенно вопит:
- Зачем вы меня толкаете?!
Потом набрасывается на Катю, которая выпила уже 140 капель валокордина:
- Вы дочь? А вас он тоже голой снимал?
- Валите отсюда, пока камеру не разбили! - кричат вокруг.


Петрозаводский городской суд. Ожидание приговора.

Заходим в суд. Номерки в гардеробе быстро кончаются. Долгая очередь к рамке металлоискателя. Открыть сумки, отпить воды из бутылки, поднять руки.
Когда мы, наконец, добираемся до коридора, ЮА и адвокат уже вошли в зал. К дверям подойти невозможно - плотной стеной стоят тележурналисты, многие на скамейках. Камеры нацелены на закрытую дверь.
В коридоре всё больше и больше народу. Очень быстро становится нечем дышать, а люди все приходят и приходят. Еле-еле передвигающий ноги старичок с палочкой. Ему уступают место на скамейке. Это Александр Борисович - легендарная в Петрозаводске личность, профессор, специалист по ТРИЗ. Ходит почти на все заседания по делу Дмитриева. Вполголоса обсуждает со своей спутницей, что когда-то НТВ было приличным каналом.
Тем временем красотка мечется по коридору, пытаясь взять интервью хоть у кого-нибудь. Единственный вопрос, который слетает с её идеально нарисованных губ: "Это нормально - фотографировать голых детей?"
Её посылают, кричат "позор", а если кто-то вступает в разговор, тут же обрывают его:
- Не отвечайте, они всё извратят!
Народу так много, что мы смотрим друг на друга через Фейсбук: непрерывно в сеть выкладывают фото и видео из разных концов коридора или просьбы, вроде "передайте microusb, у кого есть".
В один момент оказываюсь притёртой к Яну Збигневичу из «Мемориала». Пользуясь случаем, задаю вопрос, который мы с Лизой и Серёжей обсуждали в поезде: занимается ли кто-нибудь, кроме ЮА, у нас в стране личной, поимённой идентификацией останков?
Ян Збигневич подробно объясняет, почему это невозможно.
- То есть Дмитриев делает невозможное?
- Ну... в общем-то... да...
В плотной толпе выделяются мама с мальчиком, у которого ДЦП. Они приехали из Питера. Лично ЮА не знают, но хотят поддержать. Игнат, которому 16, очень обижается, когда его называют мальчиком, а все его именно так и называют. Игнат всё время улыбается. Он нарисовал портрет ЮА. Очень похоже, кстати.
- Раньше он рисовал просто калю-малю, но зато какие названия у этой кали-мали были, - рассказывает улыбчивая и общительная мама Лена. - Например, «Пушкин хоронит Сталина»... А потом случился какой-то прорыв - и начал рисовать похоже.
В коридоре становится всё более душно. Многие сидят на полу. Андрей из "Бессмертного барака" подпирает спиной дверь с табличкой "Прокурор". На секунду будто сквознячок пробегает по толпе, становится легче дышать.
- Это потому что НТВ ушло, - раздаётся сбоку.
НТВ, действительно, начинает пробираться к выходу, перед этим сняв, как Катя, прижимая к груди портрет ЮА, общается с Игнатом и его мамой.
- Что они потом из этого нарежут? - невесело усмехается кто-то.
- Мы с ним на все митинги ходим, - рассказывает тем временем мама Лена. - Начали, когда он ещё в коляске ездил. На какой митинг мы с тобой на первый пошли? По поводу Немцова?
- А-а-а-а, - отвечает Игнат.
- А точно - по поводу башен Газпрома!
- А вы не боитесь? Я бы с ребёнком ни за что не решилась на митинги ходить, - замечает стоящая рядом женщина.
- Нас не трогают, - улыбается мама Лена.
- Дайте пройти, дорогу, разойдись! - это приставы пытаются пробиться сквозь толпу в соседний зал заседаний.
Охранники ведут на суд какого-то мужика с фингалом. Они протискиваются в дверь. И снова тянется ожидание.
- Душно? - слышится в толпе. - Это у нас в стране душно. А в этом душном коридоре собрался весь воздух, который ещё остался в России. Я имею в виду людей, понимаете?
- Вы позорите нашу профессию! - доносится из другого конца коридора звонкий голос Вики Ивлевой - это НТВ добралось и до неё.
Блондинка с алыми губами и портретом Немцова на груди атакует Яна Збигневича вопросами о «президенте». Тот пытается отвечать что-то политкорректное.

После приговора. Коридор и крыльцо суда.

Вдруг открывается дверь. Все бросаются туда. Но подойти никак - плотное кольцо телевизионщиков. В окошечки камер видно, что вышел адвокат. Но что он говорит - не слышно. Лицо, кажется, довольное, хотя, может, он просто держит себя в руках.
От первых рядов волной приходит слово "оправдан".
- Что? что? - переспрашивают сзади.
- Не буду повторять, - отвечает кто-то. - Я, должно быть, ослышался. Не может такого быть. Но слово «оправдан» вновь повторяется. Вот уже стоящие в первых рядах выкрикивают его так, что становится слышно на другом конце коридора. Не веря своим ушам, люди подхватывают этот крик:
- Оправдан! Оправдан!
Через секунду поднимается дикий гвалт. Кто-то плачет, кто-то смеётся, кто-то обнимается с соседом, кто-то хлопает, кто-то вопит: "Качать адвоката".
Виктор Михайлович морщится, просит вести себя прилично, приставы - квадратные громилы в чёрной форме - начинают легонько напирать на толпу, чтобы сдвинуть её в сторону выхода. Но тут из зала выходит Юрий Алексеевич, и новая волна криков прокатывается по коридору. Сквозь строй журналистов к нему прорывается Катя, бросается на шею, щелкают фотоаппараты.
- Ну, хватит, задушишь, - пытается освободиться ЮА.
- Мы всё понимаем, - бубнят приставы. - Но идите на улицу и там общайтесь. Идите, идите.
- Да мы пытаемся, - отвечают в толпе.
- Эх, сколько же вас, - усмехается ЮА, пытаясь просочиться через журналистов.
- Что вы почувствовали, услышав приговор? - кто-то суёт микрофон ему под нос.
- Ну а вы как думаете, что я мог почувствовать?! - отмахивается ЮА.
На каждом шагу его кто-то обнимает, что-то говорит, отовсюду направлены камеры, телефоны, фотоаппараты. ЮА протискивается к сидящему на скамейке старичку Александру Борисовичу. Во всей этой суматохе он вспомнил, что у того завтра день рожденья!
- Дожить до 85 лет в нашей стране - это подвиг! - говорит ЮА, обнимая профессора.
В этот момент толпа выносит меня к старому знакомому, с которым мы потеряли связь больше десяти лет назад.
- Я рад, что вы здесь, - успевает сказать он. - Это значит, вы тоже на стороне света.
И тут в коридоре гаснет свет. Снимавшие, наконец, перестают снимать, и все мы медленно и радостно движемся к выходу. Сотрудники суда провожают нас изумлёнными взглядами. Столько счастливых лиц в этом здании не видели, наверное, никогда.
На крыльце суда ЮА опять окружают журналисты.
- Да дайте хоть прикурить, черти! - восклицает он.
Вопросы, вопросы. Бедняги с НТВ бросаются к отъезжающим машинам в надежде взять интервью, но водители молча поднимают окна.
- Ты бы, дурочка, сняла нашлепку "НТВ" с микрофона, а то от тебя, как от чумной шарахаются, - советует какая-то жалостливая женщина.
«Дурочка» в один прыжок оказывается рядом:
- Разве можно... голых...?
Женщина поспешно отворачивается.
- До чего нас довели, - говорит высокий мужчина с грустным лицом. - Человека оклеветали, год продержали за решеткой, признали виновным в том, чего он не делал, - а мы радуемся. Тут не радоваться, тут возмущаться надо!
Но все вокруг, конечно, продолжают радоваться.
- Кто хочет есть? - звонко кричит Вика. - У нас тут сумка с тюремной едой для Юрия Алексеевича!
- Не помню, когда в последний раз испытывал такое воодушевление! - восклицает кто-то. - Наверное, у Белого дома в 91-м.
- Пасхальная радость! - долетает обрывок другого разговора.
Постепенно толпа редеет. Журналисты строчат новости, примостив ноутбуки на парапете судебного крыльца. Машины со съёмочными группами отъезжают одна за другой. Приехавшие из Москвы и Питера тянутся в кафе "Ягель" - отмечать и коротать время до поезда. А ЮА всё стоит на крыльце и даёт персональное интервью тщедушному корреспондентику с крошечной камерой, который не смог прорваться к нему сквозь толпу.
Наконец, Дмитриев спускается с крыльца. Его ждут в кафе.
- Хочу домой, - качает он головой, - на любимый диван.
Прохожий, идущий навстречу, узнает ЮА и спрашивает, чем дело кончилось.
- Оправдали!
- Поздравляю! - и от души жмёт ему руку.
ЮА, Вика и Ян Збигневич садятся в машину соседки Вали. Мы с Соней и Серёжей идём на остановку.
- И даже солнце вышло, - опустошённо-счастливым голосом замечает Соня.
Подходит маршрутка.
- Подождём следующую, - вдруг говорит Серёжа и вполголоса объясняет: - На переднем сиденье - тот самый расклейщик объявлений.
Оборачиваюсь и вижу нагло хохочущую рожу Полиграф Полиграфыча, глядящего на нас в упор. Маршрутка почему-то не уходит.
- Залезайте, нам по пути, - ухмыляется "расклейщик", высовываясь в открытую дверь.
Мы вежливо отказываемся. Полиграфыч ржёт. Делается немного не по себе.
У подъезда ЮА стоят старушки с палками. Издалека кажется, что это штативы.
- Кого ещё несёт? - спрашивает ЮА в домофон.
- Свои. Не НТВ, - отвечаем мы.

Дома у ЮА. После приговора

В квартире опять не протолкнуться. Накрыт стол. Гости поднимают бокалы, смеются, разговаривают. А ЮА с Яном Збигневичем стоят в уголке и увлечённо рассматривают карту северных лагерей, что-то обсуждают, показывают друг другу…
Потом ЮА садится к компьютеру, читает поздравления, которые непрерывной лавиной идут через Фейсбук. Телефон разрывается.
Овчарка Грейси, всё утро грустившая в коридоре, заходит в комнату, заглядывает всем в глаза, ластится к каждому, а уж когда на неё обращает внимание хозяин - просто не помнит себя от счастья - бросается к нему, опрокидывает на диван и бурно лижет лицо.
Все озвучивают поздравления со своих телефонов.
- Мне пишут: «что ли оттепель теперь?» - зачитывает Вика под общий смех.
- Только на один день! - отвечает Ян Збигневич.
Поднимаем бокалы. Первый тост - за ЮА, конечно же. Но виновника торжества никак не дождаться. Очередное интервью. Уже несколько минут он молча слушает, приложив трубку к уху. В руке - стопка с минералкой (он не пьёт уже 22 года). Все ждут, подняв рюмки, отнюдь не с минералкой. Наконец, Вика подмигивает нам: подходим и начинаем чокаться с ЮА. Расчёт оказывается верным: услышав звон бокалов, корреспондент, наконец, отключается.
Приезжает Джессика (документалист из Голландии, режиссёр фильма "Красная душа" - о репрессиях и отношении к ним сегодня). Джессика очень взволнована, рассказывает, что её "атаковало НТВ":
- Корреспондентка наскакивала на меня и кричала: "Значит, в вашей стране снимать голых детей - это нормально?" Я до сих пор в шоке... я не знала, что с ними нельзя вступать в разговоры...
- Зато теперь ты знаешь, что такое красная душа, - усмехается ЮА, не отрываясь от компьютера.
На кухне Вика и соседка Валя - тихая женщина с длинными белыми волосами - моют виноград.
- Нам тут в поезде рассказали, что вашего губернатора судят вовсе не за растрату, - осторожно начинает Вика, - что растрата это только прикрытие...
- Ну да, - спокойно кивает Валя. - На самом деле все знают, что за растление малолетних. Ему зам поставлял мальчиков из ракетного училища. Двое потом повесились.
В комнате тем временем продолжают зачитывать потоки сообщений:
- Юра, Фонтанный дом тебя поздравляет...
- Вот пишут: спасибо, что вы многим людям дали почувствовать себя людьми...
С каждой минутой в доме становится всё больше журналистов. Они клубятся вокруг ЮА и тоже непрерывно курят.
В другом углу Анатолий Яковлевич и Вика разговаривают про прокуроршу, которая требовала 9 лет для ЮА.
- А ведь у неё дочка есть, отличница, - вздыхает Вика.
- Но кто знает, как в этой истории повела себя дочка. Может, сказала: "мама, мне стыдно с тобой за одним столом сидеть"? - задумчиво отвечает Анатолий Яковлевич.
- А мама ей в ответ: а на море летом ты хочешь? А дачу? А айпад? А сапожки новые? - парирует Вика.
- Журналисты различаются по степени правдивости вранья, - долетает из дымовой завесы саркастический голос ЮА.
- Будете сегодня ночью мазать НТВ зубной пастой? - задорно выкрикивает Вика.
- А что есть такая возможность? - вскидывается интеллигентнейший Ян Збигневич.
- Ну, мы же все будем возвращаться в одном поезде...
- А зачем пастой? Есть более подходящие для НТВ субстанции...
ЮА, потягиваясь, обводит взглядом весёлую толпу, наполняющую комнату:
- Это что, значит, опять ночь не спать?
- Сейчас бы в СИЗО лёг себе спокойненько, - откликается Вика под общий смех.
Кто-то предлагает устроить сбор денег для ЮА на Планете.
- Мне ничего не нужно! - протестует он. - Ну, разве что георадар...
Все начинают бурно обсуждать возможности краудфайндинга.
- Это что у вас за производственное совещание? - окликает ЮА. - Ни слова не понимаю!
- Юра, ты поел? - кричит ему Катя через головы.
- Я сыт свободой, - отмахивается он.

Домой

Пора на поезд. Серёжа остаётся ("а фиг с ними, с билетами, положите меня на подстилке с Грейси"). Нас везёт Карл - большеглазый рыжий голландец - ассистент Джессики.
На прощанье Вика говорит ему:
- Надеюсь, Карл, у вас тут никто не украдёт кораллы...
Карл улыбается. Когда он отъезжает, Вика спохватывается, что забыла у ЮА телефон.
- Это катастрофа! Я завтра прямо с поезда - еду на Украину. Не успею новый купить...
Ян Збигневич даёт ей свой. Расходимся по разным вагонам. Поезд трогается.
Tags: дмитриев
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments