?

Log in

No account? Create an account
Kluchareva Natalya's Journal
 
[Most Recent Entries] [Calendar View] [Friends]

Below are the 20 most recent journal entries recorded in Kluchareva Natalya's LiveJournal:

[ << Previous 20 ]
Tuesday, May 22nd, 2018
1:39 pm
«почему без курева?» -
рассердился старик
встретив их у подъезда
«а мы уже умерли» -
честно признались они
«а я?» - спохватился старик
«мы не знаем
мы вообще на минутку
сирень понюхать»
«ну, нюхайте, - разрешил, -
не жалко
эх, покурить бы».
1:36 pm
Дядя Боря
встречал тётю Надю
на вокзале
«кто это с тобой?» - удивилась она.
«что это с тобой? - удивился он. -
Пушкина не узнала?»
«Ну, как, брат Пушкин?» -
смутилась тётя Надя.
«Да так как-то всё», -
вздохнул Пушкин
и махнул рукой.
Monday, May 21st, 2018
8:16 pm
Шёл трамвай девятый номер
рядом шла война
спотыкаясь и шатаясь
с дыркой в животе

люди ехали с работы
не смотрел никто
им своих проблем хватало
пусть себе идёт.
Wednesday, May 9th, 2018
6:38 pm
история Нади и Коли
эту историю много лет назад рассказал моей маме художник Николай Калита. а сегодня - под рюмочку в день победы - она попала ко мне.
году в 56-м художник Калита приехал с делегацией советской интеллигенции в Индонезию. в то время там был коммунистический режим, и наши страны дружили. это была первая или одна из первых поездок кого-то туда. конечно, они были только в столице и крупных городах. но вот случайно образовался выходной, и их переводчик отпросился съездить к родственникам. а любопытный художник Коля напросился с ним вместе. неофициально, разумеется. Индонезия - это множество маленьких островов, на одном из них, не больше московского двора, и жили родственники переводчика. и вот подплывают они на лодке к острову. по берегу идет рыбак. такой же, как все остальные индонезийские рыбаки - смуглый, тощий, в белых штанах по колено. и вдруг художник говорит: "это - русский". переводчик покрутил у виска: откуда тут русские? но когда они причалили, художник догнал рыбака и окликнул: "Эй, мужик!"
как тот потом рассказывал, он обернулся совершенно машинально, не успев подумать, как-то подготовиться. на крошечном индонезийском острове, где он жил уже 10 лет, никто не знал, что он русский, и русских туда никогда не заносило. вот он от неожиданности и среагировал, спалился. ну, дальше - делать нечего - пригласил художника в свою хибару на берегу и всё выложил. звали его тоже Николай, родом откуда-то то ли из Курской, то ли из Орловской области, всю войну прошел без единой царапины, дома ждала мать и невеста Надя, о которой он и спустя столько лет говорил с трепетом. но из Берлина их роту направили не по домам, а на Дальний Восток - довоёвывать с Японией. и по пути туда этот Николай вдруг со всей ясностью понял, что едет умирать. что его убьют в первом же бою. и он, сто раз ходивший в рукопашную, не то что испугался, а смертельно затосковал. так, что не смог справиться. и сбежал. дальше был авантюрный роман - моряком, рыбаком, бродягой - через Японию, Китай, через моря и океаны... тут подробности утеряны. известно только, что с местными солдат Коля объяснялся на смеси китайского и еще какого-то. в итоге осел он на этом острове, рыбачил, жил один, островитянками не утешался, тосковал по Наде.
художник Коля робко спросил солдата Колю, не хочет ли тот вернуться? но, несмотря на известие о смерти отца народов, солдат всё равно не без основания опасался тюрьмы, да и не к кому, говорил он, возвращаться. невеста Надя если и ждёт до сих пор, то ждёт героя, каким он был для неё всю войну, а не труса и дезертира... на том и распрощались.
прошло 20 лет.
художник Калита приехал куда-то в российскую глубинку с какими-то "днями советской культуры". отработал свои встречи со школьниками и активом профсоюзов. или что там было. и опять - в программе образовалось свободное время. и они с товарищами пошли по грибы. он заплутал. вышел к какой-то деревне. был уже вечер, автобус до райцентра намечался только утром. деревенские отправили художника на ночлег к бабе Наде, которая жила одна - соломенной вдовой, как ему сказали. он вошёл - и встал, "как громом поражённый" - такой красивой была эта старуха (хотя, если подсчитать - то ей к тому времени было 50-60 лет - не такая уж и старая по нашим меркам). стал её расспрашивать, почему она, такая красавица, да одна? она рассказала, что обещалась солдату Коле, который без вести пропал в самом конце войны, дойдя уже до Берлина... ну, мы-то с вами, глядя на эту историю, как на сюжет, конечно, сразу догадались, кто такая эта баба Надя. но в жизни всё не так, как в книгах. и художник Калита не догадался! ну, мало ли Надей, мало ли Колей, мало ли не вернувшихся солдат, не дождавшихся невест... вот ничего и не щёлкнуло у художника.
а потом прошло еще неизвестно сколько лет. и Калита, разговаривая в компании друзей-художников о красоте, вспомнил эту красивую старуху, стал про неё рассказывать - и вот во время этого рассказа - у него, наконец, щёлкнуло и замкнуло. и он со всей очевидностью понял, что это - они. ну, там не только интуиция была, но и какие-то непреложные детали, которые ныне историей утеряны. и понял Калита, что промысел совершенно определенно вел его через десятилетия и континенты - как вестника от одного к другой... а он - не догадался.
конечно, ему говорили, что можно попробовать найти эту старуху снова, хоть он и не помнил ни названия деревни, ни ее расположения, но если задаться целью - то все возможно. и он соглашался, что возможно. но делать этого не стал. счел, что не имеет "морального права". ведь она любит своего жениха героем, а не дезертиром и трусом - короче, он повторял текст солдата Коли.
одно слово - мужчины. я бы обязательно сказала. потому что ей важен не героизм, а то, что он был жив и помнил о ней, любил ее на своем индонезийском острове, как она его в орловской деревне.
Tuesday, April 10th, 2018
3:59 pm
Оттепель на один день
4 апреля, поезд «Москва-Петрозаводск»

В поезде оказываемся на соседних полках с Серёжей, который пишет о Дмитриеве для Coltы, и Лизой из Школы прав человека при Сахарнице. У Лизы трогательная ямочка на подбородке и волосы длинные, как у русалки.
Едва познакомившись, бросаемся в нашу тему: репрессированные, непогребённые, поиски, семейные истории...
Лиза рассказывает, что писала пьесу о священнике, который сорок дней перед расстрелом вёл дневник, пытаясь подготовиться к смерти.
Read more...Collapse )
Thursday, March 22nd, 2018
1:30 pm
Анна поёт
сильные белые руки у женщины анны
сильный стремительный голос похожий на реку
анна поёт и бельё на коленях полощет
анна поёт и плетёт свои крепкие косы
будто бы вяжет в снопы золотые колосья

солнечным утром по голому русскому полю
анну везут убивать на колени поставив
видит на поле она двух голодных мальчишек
дети мои причитает безумная анна
тянет к ним руки большие бессильные руки

жизнь отрывают от анны а анну от жизни
намертво с жизнью сцепилась огромная анна
вот уже яму поспешной землёй забросали
вот уже стихло и эхо в лесу осквернённом
а под землёй бесконечная анна рыдает

сохнет над анной земля каменея от боли
молча сидят на ветвях онемевшие птицы
молча стоят не решаясь качнуться деревья
молча над ними лежит обездвиженный ветер
а под землёй продолжается женщина анна

руки её оплетают холодные корни
руки ее обнимают голодное поле
руки её поднимают пустынное небо
голос её поднимается выше и выше
анна поёт
Monday, February 26th, 2018
11:16 am
чего только не узнаешь за работой. вот уже и бедняга федор волков - убийца царя петра третьего. ну, это не доказано, но версия такая. а вот переворот - в ходе которого петра свергли - его рук дело точно. даже ваняшова подтверждает:
"Он был нужен как режиссёр-постановщик. В том числе и политических сценариев. И он стал режиссёром переворота. Он его разработал и воплотил".

но если поверить версии про цареубийство, то становится не по себе. во-первых, это место - площадь Волкова, древнее языческое капище. и памятник цареубийце - именно тут. и место массовых расстрелов (во время восстания). и сам театр - место, где голодные духи брошенного капища теперь питаются нашими эмоциями. и рядом же филармония.
и забавно, что именно тут была "плешка" - место тусовки неформалов.

и если волков убийца, то вскоре его настигла карма - простудился во время шоу - и умер совсем молодым в 34 года.

интересно почитать "Ярославский стиль" Ермолина
Wednesday, November 8th, 2017
9:22 pm
Варвара
А потом пришла тишина. И звёзды, такие яркие, как бывает только во сне. Лёгкий морозный воздух потрескивал электричеством.
«Зрение осталось», — машинально отметила она.
И тут же увидела Его. Совсем рядом, на краю поляны, которая почему-то была уже пуста и покрыта инеем. Но холода она не ощущала.
Она, конечно, сразу узнала Его, и всё-таки спросила:
- Господи, это Ты, что ли?
- А ты, что — не ожидала?
Она поняла, что каждый вновь прибывший задаёт Ему этот дурацкий вопрос.
Ей вдруг стало смешно. И немного стыдно. И опять очень-очень больно. И как-то совсем легко.
Он повернулся и пошёл. Берёзы, светившиеся в темноте, беззвучно расступались, пропуская. Она двинулась следом, несколько разочарованная тем, что Он даже не пожалел её после всего.
- Мне было больно! — крикнула она Ему вслед.
- Я знаю, — ответил Он терпеливо.
Она вдруг вспомнила, что Он ведь тоже через это проходил. Так что Он, правда, знает. Это её почему-то успокоило.
Он шёл быстро, может быть, слишком быстро для неё, ещё не отвыкшей от силы тяжести.
«Я, наверное, могу взлететь, — подумала она, — сколько раз мне это снилось!»
- Смотри, не упади, — сказал Он, не оборачиваясь. — Помнишь Петра?
На неё снова навалилась тяжесть.
- И страшно! - выкрикнула она Ему в спину.
Он кивнул на ходу, не замедляя шаг.
- И я думала, что Тебя нет, раз Ты не приходишь!
- Я пришёл.
- Но уже слишком поздно!
- Что ты! Всё только начинается!
Она вдруг задохнулась от дикой, звериной тоски по своему телу, медленно остывающему на пропитанной кровью земле. Верному, неудобному, единственному.
- Это не ты, — сказал Он быстро и очень серьёзно. — Не ты! Слышишь?
- Тогда почему же так больно?! - опять закричала она. — Почему это чувство — будто меня обманули?!
- Всё должно было быть иначе. Без смерти.
- НО ПОЧЕМУ ЖЕ ТЫ НЕ МОЖЕШЬ….
- Спокойно. Я всё могу. Забыла? Но не сразу. Нужно терпение. Как с деревом. Я же предупреждал.
- Забыла. Вообще, всё забыла. Я так испугалась! Я подумала, что Тебя нет.
- Все так думают. Даже Я так думал. Не вини себя.
Она вдруг опять остановилась. Тяжести уже почти не было. Но что-то не пускало дальше. Будто какая-то невидимая верёвка. Или цепь. Она оглянулась.
Сотворившие с ней это, ещё ходили по поляне, пошатываясь. Один швырнул пустую бутылку в яму — поверх ещё тёплых, но уже пустых тел. Другой, выдрав клок сухой травы, судорожно тёр руки. Третий так неловко чиркал спичкой по коробку, что хотелось дать ему прикурить.
Тех, кто, как она, только что был изгнан из этой бедной, обезображенной плоти, ей почему-то не показывали.
Она видела только живых. Хотя на живых они были похожи ещё меньше, чем прежде. Ходячие сгустки тьмы, намертво перекрученные и искорёженные.
Она хотела отшатнуться. И не могла. Будто была привязана. Он ушёл уже далеко.
- А эти Тебя совсем не интересуют? - крикнула она вдогонку, с ужасом и отвращением чувствуя, что не сможет пойти за Ним, пока их тьма не станет светом.
- Господи, неужели, — еле слышно проговорила она.
Он остановился.
- Да. Они нужны Мне.
- Но у меня не получится!
- Конечно, нет. Но ты же не одна.
- Ты мне поможешь?
- Я. И они. И все остальные. Только так.
- Но я…
- Вот увидишь. Мы ещё вернёмся на эту поляну. И отпразднуем победу. Вина выпьем...
- Вина? - ошарашенно переспросила она.
- Я же обещал. Тоже забыла?

Стволы слегка светились в темноте. Под ними белели огромные грибы. Шляпки их были забрызганы кровью.
Страх её отпустил, горечь — едва касалась, как паутина.
Его уже не было видно среди берёз.
«Вина! — усмехнулась она. — Ну и ну! Вина!»

Она обернулась, словно ища, с кем бы поделиться развеселившей её новостью. Тот, со спичками, извёл уже почти целый коробок. Он весь трясся и дёргался, будто избиваемый сворой невидимых конвоиров. Она приблизилась и незаметно сдвинула спичечную головку. Зашипев, вспорхнуло крошечное пламя.
8:10 pm
из письма
Юрий Дмитриев о своем пребывании в СИЗО:
"изнутри прочувствовал, что ощущали сидельцы конца 30-х. теперь знаю, какими словами передать их боль, негодование, обиду, горечь разлуки с близкими. знаю теперь, как тягостно это ожидание - "разберутся и выпустят, я же ни в чем не виноват"...
многих тогдашних сидельцев я знаю по именам. и знаю, чем их тюремные страдания закончились. знаю, что и из моей камеры уводили людей на расстрел. знаю, где их "собирали" на "этап". знаю, по каким ступенькам их выводили в тюремный двор и где их грузили в машины. я и сам сейчас прохожу этими коридорами, спускаюсь по тем же ступенькам в тот же двор. 80 лет прошло, но ничего, по крайней мере, внешне не изменилось. может быть, конвоиры стали чуть более человечными да машины чуть более новыми..."

(отрывок из письма)
Saturday, November 4th, 2017
7:39 pm
лекция
сегодня опять читала лекцию о репрессиях. на этот раз - в крошечной районной библиотеке.
пришло много старушек. я думала, что это обычные библиотечные старушки, которые всегда ходят на литературные вечера.
но после того, как я закончила, старушки стали одна за другой высказываться. и оказалось, что это не простые старушки, а родственники репрессированных.
одна из них родилась в Коровниках. ее мать арестовали беременную. и несколько лет она жила прямо там - "как собачка, в два года еще ходить не могла, только ползала, как только кто чужой войдет - заползаю под нары - очень людей боялась, это первое, что я о себе помню... а потом маму выпустили, а меня все детство обзывали "тюремщицей" - и я не знала, почему - мама мне ничего не рассказывала, боялась, а сама я не помнила. только уже взрослой узнала и поняла, почему меня так обзывали... а папу-то еще раньше арестовали. трое детей у них было, да я четвертая, уже в тюрьме родилась... может, мне положена за это какая-нибудь компенсация, к кому мне обратиться... ведь мне там было очень плохо, голодала, ела, что найду, как звереныш..."

другая старушка: "а я жила под Воркутой, родители у меня сидели... однажды после выпускного мы идем такие красивые, с бантиками, и попался нам навстречу пьяный мужичишка, стал с нами разговаривать, а потом и говорит: "вы, девчонки, не думайте, что я какой-то там пьяница, я первый секретарь Львовского обкома партии... а тут вдоль железной дороги знаете сколько таких, как я, похоронено? вот сколько шпал - столько и покойников"... мне уже много позже папа рассказывал, как они жили на строительстве этой железной дороги: в лютые морозы, в брезентовой палатке. туда набивалось 120 человек, и каждое утро 40 трупов выносили - всех, кто лежал по краям..."

третья старушка после лекции под диктовку записала имя Юрия Дмитриева, о котором я, разумеется, тоже говорила. и долго не могла взять в толк: "да как же так? да за что же его? неужели за то, чем он занимается? так ведь все же кончилось уже?"
не хотелось мне пугать эту бедную старушку, но пришлось ответить: "вот, видимо, не совсем кончилось"... хотелось бы мне ответить что-нибудь другое.
потом мы с этой старушкой шли под ручку домой, нам оказалось по пути. и она мне рассказывала свою историю: "папа был совсем простой человек. кондуктор на железной дороге. очень добрый и доверчивый. все его любили. даже пытались спасти. за пару дней до ареста приходила одна женщина и прямым текстом говорила ему: "тебя скоро арестуют, тебе надо бежать, прятаться" а папа не поверил: "да как же, говорит, я же ни в чем не виноват, ничего плохого не делал" - и не стал убегать. и потом, когда его уводили, почему-то не ночью, как всех, а среди бела дня, мы стали плакать, а он нас утешал: "я ж не виноват, разберутся и выпустят, скоро вернусь" и больше мы его не видели. мне тогда два года было, а братику младшему - 5 месяцев. а всего нас было шестеро. потом самая старшая сестра, 10классница, в Москву ездила. там на Кузнецком мосту очереди стояли, чтобы узнать о судьбе арестованных - и ей там на бумажке карандашом написали справку, что отец осужден на 10 лет без права переписки... и мы его все это время ждали. чистое белье всегда было приготовлено. чуть кто постучит в окошко - мы все: "папа вернулся!" потом уже в 46 году маму вызвали в прокуратуру и выдали справку, что папа умер в заключении в 45 году, от болезни сердца. а правду мы совсем недавно узнали. дочка моя в интернете посмотрела. и мы узнали, что папа был расстрелян уже через пять месяцев после ареста. в Бутово. и вот в 2014 году мы с дочкой поехали туда, чтобы что-то разузнать. там церковь деревянная, вошли, спросили у какой-то женщины, что нам делать. она нам выдала большие такие журналы с именами тех, кто в Бутово расстрелян. всего семь журналов. там простые люди черными чернилами, а священники - красными, много очень их. и вот в шестом журнале мы нашли моего папу. и узнали, когда он был расстрелян. представляете, в 37 его увели, а только в 2014 мы правду узнали... "
Saturday, September 9th, 2017
3:55 pm
Сегодня нашли первый в этом году каштан! Давно поняла, что люди делятся на две неравные группы: те, кто собирают каштаны, и те, которые говорят: "Зачем их собирать, они же несъедобные?"
Saturday, July 15th, 2017
5:40 pm
Горький о Толстом
Видел я его однажды так, как, может быть, никто не видел: шел к нему в Гаспру берегом моря и под имением Юсупова, на самом берегу, среди камней, заметил его маленькую угловатую фигурку, в сером помятом тряпье и скомканной шляпе. Сидит, подперев скулы руками,— между пальцев веют серебряные волосы бороды, и смотрит вдаль, в море, а к ногам его послушно подкатываются, ластятся зеленоватые волнишки, как бы рассказывая нечто о себе старому ведуну. День был пестрый, по камням ползали тени облаков, и вместе с камнями старик то светлел, то темнел. Камни — огромные, в трещинах, и окиданы пахучими водорослями,— накануне был сильный прибой. И он тоже показался мне древним, ожившим камнем, который знает все начала и цели, думает о том — когда и каков будет конец камней и трав земных, воды морской и человека и всего мира, от камня до солнца. А море — часть его души, и всё вокруг — от него, из него. В задумчивой неподвижности старика почудилось нечто вещее, чародейское, углубленное во тьму под ним, пытливо ушедшее вершиной в голубую пустоту над землей, как будто это он — его сосредоточенная воля — призывает и отталкивает волны, управляет движением облаков и тенями, которые словно шевелят камни, будят их. И вдруг в каком-то минутном безумии я почувствовал, что — возможно! — встанет он, взмахнет рукой, и море застынет, остеклеет, а камни пошевелятся и закричат, и всё вокруг оживет, зашумит, заговорит на разные голоса о себе, о нем, против него.


Источник: http://gorkiy.lit-info.ru/gorkiy/vospominaniya/lev-tolstoj.htm
5:04 pm
лнт об фмд
"Эту книгу считают плохой, но главное, что в ней плохо, это то, что князь Мышкин — эпилептик. Будь он здоров — его сердечная наивность, его чистота очень трогали бы нас. Но для того, чтоб написать его здоровым, у Достоевского не хватило храбрости. Да и не любил он здоровых людей. Он был уверен, что если сам он болен — весь мир болен..."


Источник: http://gorkiy.lit-info.ru/gorkiy/vospominaniya/lev-tolstoj.htm
Friday, June 30th, 2017
9:11 pm
Бунин пересказывает анекдот о Петрашевском (из воспоминаний одного из своих родственников):
"Один раз Петрашевский пришел в Казанский собор в женском платье, стал между дамами. Но его разбойничья физиономия и черная борода, которую он не особенно тщательно скрыл, обратили на себя внимание. К нему подошел квартальный надзиратель со словами: "Милостивая государыня, вы, кажется, переодетый мужчина", но Петрашевский дерзко ответил:"Милостивый государь, а мне кажется, что вы переодетая женщина",- и так смутил квартального, что смог благополучно исчезнуть из собора..."
Friday, June 2nd, 2017
2:30 pm
памятник
очень чеховская, по-моему, история.
первый памятник Чехову установили вовсе не в России. а в маленьком немецком городке Баденвейлере, где он умер. А еще это был, вообще, первый памятник русскому писателю за границей.
но во время Первой мировой войны памятник переплавили на пушки. которыми, может быть, стреляли по русским читателям Чехова.
в 90-е годы памятник решили восстановить. отлили его не где-нибудь, а на Сахалине. и потом везли на допотопном грузовике через всю Россию и пол-Европы.
Проделав путь в 13 000 километров, невиданный советский грузовик военного
образца с четырьмя заросшими щетиной мужчинами на борту произвел на улицах немецкого курорта настоящий фурор.
Памятник установили на прежнем постаменте и на прежнем месте.
Чехов на нем в пальто с поднятым воротником. по воспоминаниям жены, в последние дни он все время мерз, несмотря на жару.

больше всего в этой истории меня радуют небритые сахалинские дальнобойщики. может быть, потомки ссыльных, с которыми Чехов когда-то беседовал.
Thursday, May 11th, 2017
3:20 pm
странствие К.
Странствие К.


***

Ксения не помнит, как оказалась на улице. Кажется, небо стояло над головой не всегда. Кажется, когда-то она видела потолок — старый, в трещинах и подтеках. Кажется, это был чужой дом. И Ксению там обижали. Долго, жестоко, без всякого зла.
«Люди, - шептала Ксения, глядя на потолок, чтоб не разлить слезы, - люди, люди, люди».
«Чучело, - отвечали они, - чувырла, чудовище, чудо-юдо».


***

Ещё одно воспоминание о доме. Скрипят во тьме половицы. Сила тяжести глумится над Ксенией. Не дает забыть бесформенный ком мяса, в котором заключена душа.
Пленница мечется по темнице. За окном рвется с веревки белье, машет рукавами рубаха. Будто хочет предупредить.
Боль у Ксении в сердце, как иголка. В слоновьих ногах. В большой голове.
Ксения танцует сквозь боль. Огромная, как гора. Под музыку половиц, старых деревьев, далеких поездов, заблудившихся в ночи.

***

Столько слов. Слова — невесомые, слова — бабочки. Но их целые стаи. Тучи. Скоро я раздуюсь, как воздушный шар. Перестану проходить в двери. Не смогу выбраться даже в голый тюремный двор. С виселицей ржавых качелей и лебедем из старой покрышки.
Может, хотя бы, когда я взойду на эшафот, прилетят мои белые лебеди-братья? Существа, подобные мне?

***

Просто открыть дверь. И идти, идти. Упасть. И идти снова. Никогда больше. Так просто. И будет ночь, будет ветер, паруса простыней, узники серого двора. Отцепить, проходя, прищепки. Пусть летят тоже. К облакам, к диким звездам.
Выйти вон, лечь на пустыре, где проклюнулись первоцветы.
Найти на ощупь их детские личики, прильнуть, вдохнуть несмелый запах. Неуловимый, как надежда.
Смотрите на меня, равнодушные звезды, брат мой ветер.

***

Тяжело ступает тело по земле. В земле спят мертвые. Душа уходит в пятки. Сквозь стоптанные подошвы, сквозь кривые корни.
"Мы, - говорит душа, касаясь мертвых, - мы"
Ксения гладит полустертый портрет в овальной раме. Лик выцветает, светает. Скоро вместо всего будет только свет. Но пока еще смотрят глаза. И Ксения в них смотрит.
Имя не прочитать. Пробует на ощупь, но нет. Пальцы её грубы, как сучья.

***
Ксения не помнит, как появился ребенок. Ей кажется, он был всегда. Но это не так.
«Я твой сын», - говорит он, и она верит. Но родился он где-то в другом месте. А потом догнал и всунул в ее ручищу свою грязную ледяную ручонку. И больше не уходил. Почему так случилось?
«Меня усыновили мертвые, - говорит он. - Я спал в их склепах. Ел от их конфет. Но теперь слишком холодно. Ты меня забери. Ты теплая. Ты живая».
- Бабочки, - шепчет Ксения. - Много-много. Страшные, нежные. На огненные цветы похожие.
- Я не вижу.
- Надо закрыть глаза.

***

Ловит Ксения летящих из нее бабочек, зажимает лапищей рот, мычит. Слово не воробей. Оно быстрое и хитрое. Скользнуло сквозь пальцы, порх под облака. И смеется, смеется. Как маленькая музыка, как дитя. Под волосы заползло, сложило крылышки и тихо светит. Не поймаешь. Не вернешь. Как ни молчи.
- Щекотно, - смеется дитя, - в душе щекотка. Что это?


***
Долго шли по улице вверх. Рука в руке. Ручонка в ручище. Ветер подпирал в спину. Заталкивал на гору, где кончаются троллейбусные провода.
Грязный неубранный сквер. Девичьи деревья нацепили сережки, выстроились вдоль пути. Белое тело березы скрипит от ветра, с тонкого пальца скатилось солнце-кольцо.
Ксения смотрит. Ксения видит.
В черном пальто, с тетрадью в кармане. Идет по кромке крошечного пруда.
В сердцевине пруда серый лед. С краев ледяная водица. В водице полощется черный листок. Ксения вызволяет его, разглаживает на ладони.
"Больше ты не должен здесь кувыркаться. Вынырнет солнце. Вернет легкость"
Ксения говорит с черным листом, с трухлявым дуплом, с мертвой вороной. Говорит и не узнает свой голос. Это какой-то музыки голос. Виолончель, а не сломанная качель.

***
- Я поцелую птичку, чтобы ожила, - вырывается из руки ручонка.
- Ее уже поцеловал ветер. Скоро она проснется и улетит в облака.
- Хочу посмотреть!
- Надо закрыть глаза. Видишь?
- Вижу!

***

Ксения идет по кромке пруда. Видит: птичий хвост торчит из гнезда. Слышит: вода плещется о льдину. Огромное тело становится легким, как облако. Ксения улыбается. Ксения смеется. Летит. Машет крыльями пальто.
"Выбора нет, - думает Ксения. - Времени нет. Я иду. Да"
Но дитя... Радостное, чумазое, веснушчатое. Бегает, падает, поет. Гладит вербу, кидает палки. Просит есть. Есть просит. Возвращает к земле.

***

Ксения смотрит в глаза. Видит небо. "Попрошу у первого встречного".
Первый встречный смугл и мал. В куртку и кепку одет - красные, чужие. Вечером снимет их, сдаст, в общежитие за рекой поедет, будет на раскладушке лежать, цветущий урюк вспоминать. Урюк, арык, учкудук.
У него есть вчерашние бутерброды из ресторана, которые велено на помойку выносить. А зачем - помойка? Еда обижается. Еду надо есть. Он и сам пожует, и бомжам оставит, и собак бездомных угостит, и уток в пруду.
И толстую тетку с малым. Глаза у этих двух - он сразу узнал - как у иссохших оборванцев, что приходят со стороны пустыни и молча сидят вдоль стен, собирая тень. Старухи выносят им мутную воду и черствые лепешки. Дети глазеют из-за угла.
Только никогда не видел он и не слышал, чтобы среди них попадались бабы и дети. Да мало ли, что тут, на севере, бывает. Они вон и в чай вместо соли - сахар кладут...

***

Ксения слышит: капли стучат. Слышит: паровозы гудят. Что-то ворочается в ночи, стонет, глухо ворчит. Вода стекает по волосам. Кругом вода и внутри. Ручонка в ручище все холодней. Ксения хочет выть.
- Я отведу тебя!
- Ни за что! Мне с тобой хорошо.
Насыпь, навес, перестук колес, диспетчеров голоса.
- Они читают стихи?
- О, нет.
- А мне приснилось, что да. А мне приснилось, что ты - гора, и я над тобой лечу. Не отдавай меня никому, только с тобой хочу!

***

Ксения слышит: шаги во тьме. Хруст, пыхтение, хрип. Ксении страшно. Ребенок спит. Вдруг это зло идет?
Встало и дышит, прямо над ней. Спирт, беломор, моча.
- Это мой дом! Убирайся вон!
Ксения тихо встает.
- С выблядком что ли? Ладно, живи. Только на эту ночь. Ближе садись. Так оно теплей. Бутылку держи. И пей. Что заметалась? Дыши, дыши. Видишь, как хорошо…
Ксения слышит: капли стучат. Слышит: поезд поет.
Ксения слышит: сердце стучит. Слышит: оно поет.


***

Утром они встретили дождевого червяка. Он тянулся поперек дороги, как грязный шнурок. Подняли, отнесли в траву. Через два шага - еще один. Так все утро и спасали от равнодушных каблуков их беззащитные бессмысленные жизни.
- У червяков есть сердце? А душа? Они попадают в рай?
- Я знаю одно: им больно, они хотят жить.
- Мне кажется, я сам такой червяк. Ползешь, никого не трогаешь - и вдруг чья-то нога. И все.
- И вдруг - чья-то рука. И ты летишь.

***

Ксения улыбается птицам. Все больше синего в просветах домов. Хочется туда, где небо, много неба.
Вот она, река. Серая, старая, с баржами и бутылками, что качаются на мелких волнах. С чайками и длинношеими кранами.
Какое странное место. Куда они забрели? Ксения помнит, тут были фонтаны с музыкой, дети на самокатах, мороженое в тележках, туристы в темных очках.
А теперь - ничего, кроме реки и неба. Оборванные люди железными крюками стаскивают тюки с лодок, волокут на берег. Вместо асфальта - скользкие доски, под ними жидкая грязь.
Ксения слышит: люди говорят. Гогочут. Грубые, громкие голоса, привыкшие перекрикивать ветер. Звуки знакомые, русские, а слова непонятны. Как в болезни или во сне.
"Может, я умерла? И эти с крюками - чернорабочие преисподней? Хотя я надеялась все-таки на ангелов, пусть и с карающим мечом. Но в чем же моя вина? Вот я бросила все и пошла на зов. И тетрадка почти заполнена, пара листов осталась..."
"Кто вы такие?" - спрашивает она.
Отворяют, растягивают пустые рты:
"Зимогоров не признала, странница? Го-го-го! Золотую роту?"

***

Ну, вот, Ксения, тетрадь исписана. Теперь самое трудное: что с этим делать? Просто оставить на скамье? Чтобы всю ночь ветер листал, а утром дворник смел в мешок, полный палых листьев?
Невозможно, нет. Они беззащитней ребенка. Странные эти, словно чужие слова. Не найдут пути-дороги. Нельзя бросить. Надо проводить, сдать в хорошие руки.

***

Робко переступает порог. Гладит шершавую кожу дверей, чтоб решиться. Вдыхает запах дешевых сигарет и старой бумаги. Полумрак, шкафы, набитые папками, коробка сушек на подоконнике.
Сколько их будет еще, таких порогов. Но этот, первый, он труднее всех.
"Редакция", - произносит Ксения одними губами.
Какое сказочное слово. Сколько в нем надежды. Может, здесь обитают подобные ей?
Вот человек в потертом пиджаке, торчат из рукавов сиреневые запястья. Так заговорился, что забыл стряхнуть пепел. Длинный невесомый столбик подрагивает на фильтре.
Человек говорит, говорит. Взмах угловатой руки. Серые хлопья осыпаются на плечи, на воротник. Летят в луче, пробившемся сквозь шторы.
Не глядя, сует окурок в банку. Прикуривает снова. Говорит, говорит. Ксения пытается вникнуть. Слышит ритм:

"Полковник Перхуров уходит в туман. Садится на пароход. Невидимый ни своим, ни чужим, вверх по реке плывет. Против течения, наугад, «в руки Твои» шепча. Город горит, голова болит, сколько ночей не спит?
Мост пролетает над головой - сказочной птицей, серой совой. Там на мосту стоит часовой,
меченый хищной красной звездой.
Выстрелы прорезают рассвет. Погони, кажется, нет...
Твой выстрел, полковник, еще в пути. Тебе за ним всю страну пройти, дойти до края, вернуться вспять. В город этот опять.
Сонным виденьем обитель плывет мимо бессонных глаз. Полковник крестится, как во сне: медленно, тяжело. Как тяжела ты, рука судьбы. Как ты тиха, река…"

Все вокруг засыпано пеплом. Руки поэта взлетают, словно мельничные крылья. Люди ругаются, кричат, что кто-то предатель, кто-то графоман, кто-то идиот. Ксения смотрит, не отрываясь, пытаясь увидеть сквозь лицо. Распознать. Ничего не видно.
Вдруг поэт затравленно дергает головой, и ей в глаза ударяет тонкий луч света. Секунда - и опять темно. Но Ксении довольно. Она не успевает понять, что это вспыхнула ее собственная жалость. Делает шаг, ловит летучую руку, обжегшись о тлеющий фильтр. Выуживает из недоброй ссоры. Выводит на воздух.
- Лучше слушать птиц, чем людей, - кивает поэт.
По вытоптанному двору семенят друг за другом две трясогузки.
- Смотри, сколько сокровищ! - дитя протягивает Ксении ладони, полные пыльных стеклышек, тополиных сережек.
- А деньги у тебя есть, мать? - спрашивает поэт. - Нет? Тогда - прощай!
- Кто такой полковник Перхуров? - кричит вслед Ксения, пытаясь удержать.
Поэт сердито машет рукой:
- Э, темнота! Его, между прочим, тут, на соседней улице прихлопнули.
- Зачем все так больно?! Разве нельзя иначе?!
- Свистульку суют в огонь, чтоб играла. Кисель и грязь, если не обжечь. Не знаешь что ли?
Поэт пинает пустую бутылку, скрывается за углом.

***

Ксения спит. На скамейке в парке. Светит в лицо фонарь. Сыплет мелкая морось. Перекликаются вдали поезда. Тревожно, как перелетные птицы.
Ксения спит, старательно, как пишет. Вдруг хотя бы во сне встретит подобных себе.
Видит Ксения черный барак посреди пустого места. Небо лежит на крыше. Двое стоят у стен. Прощаются. Скоро придет поезд.
"Мы друг друга не найдем, не узнаем", - всхлипывает веснушчатая девчонка с длинной косой. Стоит, запрокинув голову, слезы льются, ужас в синих глазищах.
Высокий растерянный парень. Штаны мешком. Щеки ей вытирает. Горестно, осторожно. Ладони, как лопухи.
«Кто вы такие?» - окликает Ксения.
«Люди люди люди» - шепчется эхо.
Ксения спит. Слезы текут по неподвижному лицу. Тихо, медленно, непрерывно. Как дождевая вода по стене. Бабочки покрывают её тело. Тихо шуршат крыльями. В темноте.

***

Ксения большая, а двигается бесшумно. Как облако. Вошла в редакцию. Засмотрелась на паука в углу. Задумалась, закачалась. И вдруг:
- В мусорную корзину! Это будто корова писала. Или дерево! Разве люди так говорят?
- Она просто не умеет. Рифму теряет, с ритма сбивается!
- Может, это косноязычие ангела?
- Ангелам положено светить, а не бумагу марать!
Ксения тихонько выходит. Но этот голос - нудный, как скрюченная качель - продолжает наскрипывать внутри. И никуда теперь не сбежать, не деться.
"Бумагомарательство... В мусорную корзину..."

***

"Бедные мои бабочки! Вернитесь, не бойтесь! Кто я без вас? Не улетайте!.. Но, может, он прав? Нет, нет, вы прекрасны, это я все порчу... Зачем вы прилетели ко мне? Летите к тому, кто может вас уловить..."
"Нас не надо ловить", - смеются.
"Но я..."
"Мы тебя выбрали, Ксения. Времени больше нет!"
Ксения тоже смеется. Но и сквозь смех слышит ржавый скрип:
"В корзину в корзину в корзину..."
Теперь она слышит его везде: в ветре, дожде, пении поездов. В бульканьи кипятка внутри консервной банки, в воробьиной оратории, в шмыганьи ребенка.
"Ксения! Ищи пути! Иди к людям!"
"В корзину в корзину в корзину..."

***

Ксения встает у стены. Гладит ее обветренной рукой, просит поддержки. Стена, ты прекрасна. Ты почти жива. Ты неровная, старая, с трещинами и шрамами. Ты как я. Держи меня, стена, сейчас будет очень страшно.
Ксения делает вдох. Смотрит на солнце. Нет, надо смотреть на людей. Ведь это — им. Ну, давай же!
Ксения открывает рот, хрипло произносит первую строчку. Вторую - будто толкает в гору тачку с углем. Третью - будто летит в пропасть.
Дальше уже ничего. Только солнце сквозь веки. Глаза она все-таки закрыла. Бабочки несут огромную Ксению. Легко. С невероятной скоростью. Ей хочется смеяться от счастья. Только страшно остановиться. И услышать ответ.

***

"Во времена моего детства в городе жила юродивая поэтесса К. Читала стихи прямо на улице. Питалась подаянием. Бродяжничала. Свалявшиеся волосы, черные зубы, бесформенное лицо. И жалобный тонкий голос, столь чужеродный в такой туше...
Она даже не читала, а будто выпевала их из себя. В памяти не сохранилось ни строчки.
Дети дразнили К., швыряли камнями, плевались. Пока не появлялся всегда ошивавшийся поблизости беспризорник. Кажется, её сын…"

***
Ксения уже далеко. Уже недоступна для упреков и усмешек. Для камней.
Нет, она не умерла. Какое неправильное, нелепое слово.
Ксения идет по пустынной дороге, белой от солнца. Пьет из ручьев. Спит, обняв цветы. Над ее головой танцуют бабочки. Ветер, пахнущий клевером, гладит лицо, разглаживает морщины.
На горизонте плавится и мерцает в горячем воздухе далекий город. Ксения видит текучее золото крыш, подрагивание белоснежных стен, флаги на башнях.
Ксения идет туда. Она точно знает, ее там ждут. И, может, уже выходят навстречу.
Friday, May 5th, 2017
3:42 pm
Перхуров (стихи безымянного поэта из "Странствия Ксении")
Полковник Перхуров уходит в туман. Садится на пароход.
Невидимый ни своим, ни чужим, вверх по реке плывет.
Против течения, наугад, "в руки Твои" шепча.
Город горит. Голова болит. Сколько ночей не спит?

Мост пролетает над головой -
сказочной птицей, серой совой.
там на мосту стоит часовой,
меченый хищной красной звездой.

выстрелы прорезают рассвет.
Погони, кажется, нет.
Твой выстрел, полковник, еще в пути.
Тебе за ним всю страну пройти,
дойти до края, вернуться вспять.
В город этот опять.

Сонным виденьем обитель плывет
мимо бессонных глаз.
Полковник крестится, как во сне: медленно, тяжело.
Как тяжела ты, рука судьбы.
Как ты тиха, река…
Monday, February 27th, 2017
12:26 am
анна поет
сильные белые руки у женщины анны
сильный стремительный голос похожий на реку
анна поёт и бельё на коленях полощет
анна поёт и плетёт свои крепкие косы
будто бы вяжет в снопы золотые колосья

солнечным утром по голому русскому полю
анну везут убивать на колени поставив
видит на поле она двух голодных мальчишек
дети мои причитает безумная анна
тянет к ним руки большие бессильные руки

жизнь отрывают от анны а анну от жизни
намертво с жизнью сцепилась огромная анна
вот уже яму поспешной землёй забросали
вот уже стихло и эхо в лесу осквернённом
а под землёй бесконечная анна рыдает

сохнет над анной земля каменея от боли
молча сидят на ветвях онемевшие птицы
молча стоят не решаясь качнуться деревья
молча над ними лежит обездвиженный ветер
а под землёй продолжается женщина анна

руки её оплетают холодные корни
руки ее обнимают голодное поле
руки её поднимают пустынное небо
голос её поднимается выше и выше
анна поёт
Wednesday, February 1st, 2017
7:55 pm
фея детской площадки
Жила-была девчонка. До поры до времени никто и не подозревал, что это фея. Даже она сама.
Обыкновенная была такая девчонка. Жила на детской площадке, ела на завтрак мармеладки. Обедала мороженым, ужинала конфетами.
И целыми днями качалась на качелях, боясь, что если она слезет, кто-нибудь их тут же займет.
От дождя она пряталась в деревянном домике. От сильного солнца - в песочнице, под грибком...
Конечно, от метели и мороза ей бы пришлось искать укрытие понадежней, но в тех краях круглый год стояло лето. Даже зимние месяцы из календаря вычеркнули за ненадобностью, и Новый год справляли, то в мае, то в сентябре...

Больше всего на свете, кроме, конечно, качелей и мороженого, эта обитательница детской площадки любила наряжаться - девчонка же!
Утром она носила широкие штаны, на которых были нарисованы цветы и лягушки, днем - длинную юбку с вышитыми облаками, а ближе к закату переодевалась в платье с золотыми слонами и звездами.

И вот однажды в двух шагах от качелей остановилась маленькая птичка с оранжевым хохолком. Что-то с ней случилось непонятное, с этой птичкой. Она не улетала, не шевелилась, только грустно смотрела на девочку маленьким круглым глазом.
Может, это была какая-нибудь неведомая птичья болезнь?
- Ты чего? - от удивления девочка даже перестала качаться.
Слезла и подошла близко-близко. Протянула руку и осторожно погладила оранжевый хохолок. Она всю жизнь мечтала потрогать живую птичку, но тут ей сделалось не по себе.
- Почему не улетаешь? А если кот? Или мальчишки?
В соседней школе как раз прозвенел звонок с уроков, и до площадки долетел нарастающий гул голосов.
- Скоро сюда прибежит куча народу! Тебя поймают! Замучают! Затопчут!
Девочка хлопнула ладоши перед самым клювом, надеясь, что птичка очнется и улетит, но та лишь испуганно моргнула и продолжала сидеть не шелохнувшись.
- Эх ты, хохолочек, что же делать с тобой?
Птичка была такой крошечной, что девочка боялась взять ее в руки: как бы не сломать ненароком. Да и вдруг она заразна, эта странная неподвижность? Или, может, тут какое колдовство?
Девочка забралась на горку, запрыгала на одной ноге и запела:
- Расколдуйся! Расколдуйся! Улети! Улети!
Вдруг птичка подскочила и стремительно упорхнула в кусты, только оранжевый хохолочек мелькнул среди листьев. И как раз в эту минуту на площадку ворвалась толпа галдящих школьников.
Девочка скорей скатилась с горки и прыгнула на свои качели - пока никто не занял.

А назавтра неподвижные птички стояли уже в каждом углу детской площадки. И девочке пришлось все утро прыгать и петь, чтобы успеть расколдовать их до конца уроков...
Она даже не успевала обрадоваться или удивиться, что у нее так хорошо получается. Только когда все птички разлетелись, а площадка наполнилась хохотом и криком вырвавшихся из школы детей, девочка подумала, усаживаясь на качели:
"Кажется, я немного волшебная! Ух, как интересно!"
И она для пробы велела качелям качаться без ее помощи. Немного помедлив, словно нехотя, те пришли в движение. Сами по себе!
- Вот это да! - ахнула девчонка и покрепче ухватилась за поручни...

На следующий день неподвижные птички уже не появлялись. Да девчонке было и не до них. Она колдовала и никак не могла наколдоваться.
Первым делом - принарядилась: нанизала капли росы на солнечный луч - получились чудесные переливчатые бусы.
Потом - подкрепилась, превратив липовый цвет в сладкие леденцы, а куличики - в настоящие песочные пирожные.
Дальше маленькая фея постаралась сделать так, чтобы дети на площадке меньше плакали. Велела потерянным игрушкам громко петь, пока их не найдут. Закатившимся мячам - самим возвращаться к хозяевам. Часам торопливых родителей - идти помедленней...
Она придумала еще много всяких полезных штук, всего и не перечислишь. Например, мыльные пузыри, которые не лопаются, когда их ловишь. И грязь, которая не пачкает одежду. И мороженое, от которого не болит горло, сколько его ни съешь, хоть целый ящик...

А потом волшебство улетучилось так же неожиданно, как возникло.
Просто в один прекрасный день маленькая фея вновь стала обыкновенной девчонкой. Но почти не расстроилась от этого. Ведь именно тогда у нее появилась куча новых забот: она тоже, наконец, пошла в школу.

Правда, какой-то едва уловимый след волшебства остался с ней на всю жизнь. И автобусы никогда не уезжали у нее из-под носа. И на полу у кассы валялась именно та монетка, которой не хватало на покупку.
А людям в ее присутствии почему-то всегда верилось в чудеса. Даже если она просто сидела рядом в метро и читала книжку...
7:49 pm
песня перелетных птиц
Жил-был дом. Дом как дом: двери, окна, пол, стены... Ничего особенного. Стоит ли вообще про него рассказывать? А вот слушай!
Однажды, когда хозяева уже неделю были в отпуске и плавали где-то в теплых морях, а дом угрюмо смотрел в огромную бурую лужу, ему вдруг все ужасно надоело.
"Ну, что это за жизнь! - возмутился дом и задрожал всеми стеклами. - Не могу! Не хочу! Не буду!"
"А чего же я тогда хочу?" - задумался он чуть погодя и медленно, как цирковой слон, стал кружился вокруг своей оси - так лучше думалось.
Дверцы шкафов распахнулись, выпуская на волю запертые вещи.
Запрыгали мячи, покатились обручи, браслеты, кастрюли, разбежался во все стороны веселый зеленый горох.
Захлопали страницами книги, полетели в сторону леса, стаями и поодиночке.
А люстра, звеня подвесками, пустилась в пляс.
Все пришло в движение. Лестницы стали вытягиваться и гнуться, пол покрылся волнами, окно округлилось и отодвинулось в угол, дверь - приняла форму звезды и вскарабкалась под потолок.
Листья, нарисованные на обоях, превратились в настоящий листопад и осыпались на пол. Вместо них каждая стена выбрала себе наряд по вкусу. Одна закуталась в кружева, вторая - в цветастые шали, третья - в серебристый мех, а на четвертой вырос мох.
"Я хочу... хочу... я тоже хочу на море!" - наконец, придумал дом.
Съехал с горки, где простоял всю жизнь, стряхнул с себя провода и антенны и тронулся в путь, напевая походную песню, которую слышал от перелетных птиц.
[ << Previous 20 ]
About LiveJournal.com