?

Log in

No account? Create an account
Kluchareva Natalya's Journal
 
[Most Recent Entries] [Calendar View] [Friends]

Below are the 20 most recent journal entries recorded in Kluchareva Natalya's LiveJournal:

[ << Previous 20 ]
Saturday, September 9th, 2017
3:55 pm
Сегодня нашли первый в этом году каштан! Давно поняла, что люди делятся на две неравные группы: те, кто собирают каштаны, и те, которые говорят: "Зачем их собирать, они же несъедобные?"
Saturday, July 15th, 2017
5:40 pm
Горький о Толстом
Видел я его однажды так, как, может быть, никто не видел: шел к нему в Гаспру берегом моря и под имением Юсупова, на самом берегу, среди камней, заметил его маленькую угловатую фигурку, в сером помятом тряпье и скомканной шляпе. Сидит, подперев скулы руками,— между пальцев веют серебряные волосы бороды, и смотрит вдаль, в море, а к ногам его послушно подкатываются, ластятся зеленоватые волнишки, как бы рассказывая нечто о себе старому ведуну. День был пестрый, по камням ползали тени облаков, и вместе с камнями старик то светлел, то темнел. Камни — огромные, в трещинах, и окиданы пахучими водорослями,— накануне был сильный прибой. И он тоже показался мне древним, ожившим камнем, который знает все начала и цели, думает о том — когда и каков будет конец камней и трав земных, воды морской и человека и всего мира, от камня до солнца. А море — часть его души, и всё вокруг — от него, из него. В задумчивой неподвижности старика почудилось нечто вещее, чародейское, углубленное во тьму под ним, пытливо ушедшее вершиной в голубую пустоту над землей, как будто это он — его сосредоточенная воля — призывает и отталкивает волны, управляет движением облаков и тенями, которые словно шевелят камни, будят их. И вдруг в каком-то минутном безумии я почувствовал, что — возможно! — встанет он, взмахнет рукой, и море застынет, остеклеет, а камни пошевелятся и закричат, и всё вокруг оживет, зашумит, заговорит на разные голоса о себе, о нем, против него.


Источник: http://gorkiy.lit-info.ru/gorkiy/vospominaniya/lev-tolstoj.htm
5:04 pm
лнт об фмд
"Эту книгу считают плохой, но главное, что в ней плохо, это то, что князь Мышкин — эпилептик. Будь он здоров — его сердечная наивность, его чистота очень трогали бы нас. Но для того, чтоб написать его здоровым, у Достоевского не хватило храбрости. Да и не любил он здоровых людей. Он был уверен, что если сам он болен — весь мир болен..."


Источник: http://gorkiy.lit-info.ru/gorkiy/vospominaniya/lev-tolstoj.htm
Friday, June 30th, 2017
9:11 pm
Бунин пересказывает анекдот о Петрашевском (из воспоминаний одного из своих родственников):
"Один раз Петрашевский пришел в Казанский собор в женском платье, стал между дамами. Но его разбойничья физиономия и черная борода, которую он не особенно тщательно скрыл, обратили на себя внимание. К нему подошел квартальный надзиратель со словами: "Милостивая государыня, вы, кажется, переодетый мужчина", но Петрашевский дерзко ответил:"Милостивый государь, а мне кажется, что вы переодетая женщина",- и так смутил квартального, что смог благополучно исчезнуть из собора..."
Friday, June 2nd, 2017
2:30 pm
памятник
очень чеховская, по-моему, история.
первый памятник Чехову установили вовсе не в России. а в маленьком немецком городке Баденвейлере, где он умер. А еще это был, вообще, первый памятник русскому писателю за границей.
но во время Первой мировой войны памятник переплавили на пушки. которыми, может быть, стреляли по русским читателям Чехова.
в 90-е годы памятник решили восстановить. отлили его не где-нибудь, а на Сахалине. и потом везли на допотопном грузовике через всю Россию и пол-Европы.
Проделав путь в 13 000 километров, невиданный советский грузовик военного
образца с четырьмя заросшими щетиной мужчинами на борту произвел на улицах немецкого курорта настоящий фурор.
Памятник установили на прежнем постаменте и на прежнем месте.
Чехов на нем в пальто с поднятым воротником. по воспоминаниям жены, в последние дни он все время мерз, несмотря на жару.

больше всего в этой истории меня радуют небритые сахалинские дальнобойщики. может быть, потомки ссыльных, с которыми Чехов когда-то беседовал.
Saturday, May 13th, 2017
6:00 pm
Monday, February 27th, 2017
12:26 am
анна поет
Сильные нежные руки у женщины анны
громкий и ласковый голос наполненный жизнью
анна смеется на речке белье колошматя
анна поет и цветы на окне поливает
анна большая веселая белая анна
солнечным утром плетет свои крепкие косы
вяжет в снопы их как спелые гроздья колосьев
брызжет у анны из рук золотое веселье
анна поет подхватив полусонную дочку
кружит и держит в руках своих сильных и нежных

Солнечным утром по жухлому русскому полю
анну везут на расстрел средь других обреченных
видит на поле она двух голодных мальчишек
тянет к ним руки и воет и плачет и кличет
дети мои причитает безумная анна
дети мои кто меня от моих отрывает
долго придется мне длиться не помня покоя
чтоб отыскать в стоге смерти иголку прощенья

Жизнь отрывают от анны а анну от жизни
намертво с жизнью сцепилась огромная анна
вот уже яму поспешной землей забросали
все уже стихло и смолкло в лесу оскверненном
молча сидят на ветвях онемевшие птицы
молча стоят не решаясь качнуться деревья
молча над ними лежит обездвиженный ветер

А под землей бесконечная анна рыдает
стонет и кличет и плачет и воет и бьется
Стонет земля тянет руки к случайным прохожим
к двум грибникам двум друзьям двум голодным мальчишкам
хочет земля приласкать и прижать и очнуться
хочет любить и не хочет смиряться со смертью

нет ее нет есть любовь и поющая анна
руки ее обнимают огромное поле
руки ее обнимают притихшую землю
сонную дочку каких-то голодных мальчишек
руки ее обнимают чужих незнакомых
мертвых живых даже тех кто еще не родился
Анна поет и плетет золотистые косы
Анна поет и летят легкокрылые птицы
Анна поет и растут наливные колосья
Анна поет и не хочет не хочет кончаться
Wednesday, February 1st, 2017
7:55 pm
фея детской площадки
Жила-была девчонка. До поры до времени никто и не подозревал, что это фея. Даже она сама.
Обыкновенная была такая девчонка. Жила на детской площадке, ела на завтрак мармеладки. Обедала мороженым, ужинала конфетами.
И целыми днями качалась на качелях, боясь, что если она слезет, кто-нибудь их тут же займет.
От дождя она пряталась в деревянном домике. От сильного солнца - в песочнице, под грибком...
Конечно, от метели и мороза ей бы пришлось искать укрытие понадежней, но в тех краях круглый год стояло лето. Даже зимние месяцы из календаря вычеркнули за ненадобностью, и Новый год справляли, то в мае, то в сентябре...

Больше всего на свете, кроме, конечно, качелей и мороженого, эта обитательница детской площадки любила наряжаться - девчонка же!
Утром она носила широкие штаны, на которых были нарисованы цветы и лягушки, днем - длинную юбку с вышитыми облаками, а ближе к закату переодевалась в платье с золотыми слонами и звездами.

И вот однажды в двух шагах от качелей остановилась маленькая птичка с оранжевым хохолком. Что-то с ней случилось непонятное, с этой птичкой. Она не улетала, не шевелилась, только грустно смотрела на девочку маленьким круглым глазом.
Может, это была какая-нибудь неведомая птичья болезнь?
- Ты чего? - от удивления девочка даже перестала качаться.
Слезла и подошла близко-близко. Протянула руку и осторожно погладила оранжевый хохолок. Она всю жизнь мечтала потрогать живую птичку, но тут ей сделалось не по себе.
- Почему не улетаешь? А если кот? Или мальчишки?
В соседней школе как раз прозвенел звонок с уроков, и до площадки долетел нарастающий гул голосов.
- Скоро сюда прибежит куча народу! Тебя поймают! Замучают! Затопчут!
Девочка хлопнула ладоши перед самым клювом, надеясь, что птичка очнется и улетит, но та лишь испуганно моргнула и продолжала сидеть не шелохнувшись.
- Эх ты, хохолочек, что же делать с тобой?
Птичка была такой крошечной, что девочка боялась взять ее в руки: как бы не сломать ненароком. Да и вдруг она заразна, эта странная неподвижность? Или, может, тут какое колдовство?
Девочка забралась на горку, запрыгала на одной ноге и запела:
- Расколдуйся! Расколдуйся! Улети! Улети!
Вдруг птичка подскочила и стремительно упорхнула в кусты, только оранжевый хохолочек мелькнул среди листьев. И как раз в эту минуту на площадку ворвалась толпа галдящих школьников.
Девочка скорей скатилась с горки и прыгнула на свои качели - пока никто не занял.

А назавтра неподвижные птички стояли уже в каждом углу детской площадки. И девочке пришлось все утро прыгать и петь, чтобы успеть расколдовать их до конца уроков...
Она даже не успевала обрадоваться или удивиться, что у нее так хорошо получается. Только когда все птички разлетелись, а площадка наполнилась хохотом и криком вырвавшихся из школы детей, девочка подумала, усаживаясь на качели:
"Кажется, я немного волшебная! Ух, как интересно!"
И она для пробы велела качелям качаться без ее помощи. Немного помедлив, словно нехотя, те пришли в движение. Сами по себе!
- Вот это да! - ахнула девчонка и покрепче ухватилась за поручни...

На следующий день неподвижные птички уже не появлялись. Да девчонке было и не до них. Она колдовала и никак не могла наколдоваться.
Первым делом - принарядилась: нанизала капли росы на солнечный луч - получились чудесные переливчатые бусы.
Потом - подкрепилась, превратив липовый цвет в сладкие леденцы, а куличики - в настоящие песочные пирожные.
Дальше маленькая фея постаралась сделать так, чтобы дети на площадке меньше плакали. Велела потерянным игрушкам громко петь, пока их не найдут. Закатившимся мячам - самим возвращаться к хозяевам. Часам торопливых родителей - идти помедленней...
Она придумала еще много всяких полезных штук, всего и не перечислишь. Например, мыльные пузыри, которые не лопаются, когда их ловишь. И грязь, которая не пачкает одежду. И мороженое, от которого не болит горло, сколько его ни съешь, хоть целый ящик...

А потом волшебство улетучилось так же неожиданно, как возникло.
Просто в один прекрасный день маленькая фея вновь стала обыкновенной девчонкой. Но почти не расстроилась от этого. Ведь именно тогда у нее появилась куча новых забот: она тоже, наконец, пошла в школу.

Правда, какой-то едва уловимый след волшебства остался с ней на всю жизнь. И автобусы никогда не уезжали у нее из-под носа. И на полу у кассы валялась именно та монетка, которой не хватало на покупку.
А людям в ее присутствии почему-то всегда верилось в чудеса. Даже если она просто сидела рядом в метро и читала книжку...
7:49 pm
песня перелетных птиц
Жил-был дом. Дом как дом: двери, окна, пол, стены... Ничего особенного. Стоит ли вообще про него рассказывать? А вот слушай!
Однажды, когда хозяева уже неделю были в отпуске и плавали где-то в теплых морях, а дом угрюмо смотрел в огромную бурую лужу, ему вдруг все ужасно надоело.
"Ну, что это за жизнь! - возмутился дом и задрожал всеми стеклами. - Не могу! Не хочу! Не буду!"
"А чего же я тогда хочу?" - задумался он чуть погодя и медленно, как цирковой слон, стал кружился вокруг своей оси - так лучше думалось.
Дверцы шкафов распахнулись, выпуская на волю запертые вещи.
Запрыгали мячи, покатились обручи, браслеты, кастрюли, разбежался во все стороны веселый зеленый горох.
Захлопали страницами книги, полетели в сторону леса, стаями и поодиночке.
А люстра, звеня подвесками, пустилась в пляс.
Все пришло в движение. Лестницы стали вытягиваться и гнуться, пол покрылся волнами, окно округлилось и отодвинулось в угол, дверь - приняла форму звезды и вскарабкалась под потолок.
Листья, нарисованные на обоях, превратились в настоящий листопад и осыпались на пол. Вместо них каждая стена выбрала себе наряд по вкусу. Одна закуталась в кружева, вторая - в цветастые шали, третья - в серебристый мех, а на четвертой вырос мох.
"Я хочу... хочу... я тоже хочу на море!" - наконец, придумал дом.
Съехал с горки, где простоял всю жизнь, стряхнул с себя провода и антенны и тронулся в путь, напевая походную песню, которую слышал от перелетных птиц.
7:46 pm
сказочник и деревья
В одном большом городе жил сказочник. Звали его, скажем, Алёша. Или, нет, кажется, Паша. А, может, и вовсе - Жан Антуан Кристоф Бегемот Себастьян.
Он и сам толком не знал, ведь когда круглый год только и делаешь, что рассказываешь сказки, все остальное просто вылетает из головы.
Дети, конечно, всегда спрашивали, как его зовут, это же их любимый вопрос.
А сказочник всегда отвечал: "Как хотите"
И каждый день дети придумывали ему кучу новых имен.
Некоторые он даже записывал на полях шляпы, чтобы не забыть.
Например, мальчик в круглых очках назвал его Квукой, а девочка с синими колготками на голове (это она играла в Мальвину) - Брат Камушки.
Еще среди имен были Добрый Вечер, Лось Лосёвич, Килиманджаро и Шестью Три.
Каждое утро сказочник приходил на детскую площадку, вынимал из рюкзака апельсины и вырезал на их кожуре разные рожицы. Одни получались грустные, другие веселые, третьи
хитрые, четвертые - задумчивые. Только злых среди них никогда не было. Злых сказочник не любил. Да и кто их любит?
Постепенно вокруг собирались дети. Сказочник вручал каждому апельсин и рассказывал сказку. Если апельсин улыбался, сказка выходила веселая, если грустил - печальная.
Часто дети спрашивали, не в апельсинах ли живут его сказки?
"Нет, - улыбался сказочник, - в апельсинах живут только витамины. А сказки... сказки живут в моей бороде, они ж тепло любят..."
И, правда, закончив одну историю, сказочник некоторое время молчал, зевал и задумчиво чесал бороду, будто собираясь сказать: "Ну, что - на боковую?"
И порой дети успевали заметить, как из медно-рыжей бороды выскакивает что-то маленькое и ныряет прямо в открытый рот.
В этот момент сказочник тут же переставал зевать и начинал новую сказку.

Да, сказки жили у сказочника в бороде. А вот как они туда попали? Об этом дети почему-то не спрашивали. Видимо, думали, что сказочники прямо так и рождаются: с бородой, набитой сказками.
Но это неверно. Сказочники, представьте себе, рождаются вообще без бороды. А у многих она совсем никогда и не отрастает. Так что не в ней дело.

Дело в деревьях. Сказки живут на обратной стороне листьев, там же, где эльфы.
И все сказочники знают этот секрет. Они умеют дружить с деревьями. Подойдут, пошепчут что-то в дупло, погладят корни - сказки так и посыпятся, будто капли после дождя.
Каждый их собирает, куда придумает, - кто запазуху, кто в шляпу, кто в нагрудный карман. Кто-то - в чемодан, чтоб не помялись. А одна старушка из Верхней Пышмы, идя за сказками, привязывала себе на спину большущий печной горшок на кожаных подпругах.

Все сказочники стараются летом запасти побольше сказок, чтоб хватило на долгую зиму, когда старые сказки уже облетели, а новые еще не проклюнулись.
Наш сказочник для этого даже работал дворником. Не всегда, конечно. Только в листопад. Большой метлой сгребал он опавшую листву, набивал огромные мешки и тащил домой.
К концу осени вся квартира оказывалась заполнена листьями, в которых копошились сказки. Кровати у сказочника не было, да и одеяла тоже, поэтому он, как сурок, зарывался в листву и засыпал, а сказки тихонько заползали к нему в бороду.

Сказочник так крепко дружил с деревьями, что не хотел расставаться с ними, уходя домой. Поэтому он вырастил у себя на балконе маленький лесок в огромных корабельных бочках. А еще посадил деревца на карнизах, на крыше, в лифте, даже в водосточной трубе.
Деревья тоже любили сказочника и росли изо всех сил. Слушая по ночам, как они шумят, набирая силу, сказочник мечтал, что скоро весь дом превратится в непролазные джунгли.
Так бы оно и вышло, если бы не соседи, которые вдруг решили, что деревья заслоняют им свет. Не сказать, чтобы эти зануды как-то особенно любили солнце. Просто экономили электричество.
"Если ты не уберешь свои деревья, завтра мы их спилим!" - пригрозили они, потрясая топорами и пилами.
От одного вида этих страшных орудий сердце сказочника выпрыгнуло из груди и укатилось куда-то, как мячик.
А сказочник надел шляпу, где записывал имена, придуманные детьми, и побежал на вокзал. В тяжелую минуту он всегда ходил к поездам. Мерный перестук колес возвращал сердце на место.
Когда сердце вернулось, сказочник сел на платформу и заревел. Была ночь и никто не мешал ему лить слезы и вытирать их рукавом. Однако сказочник так громко и так горько шмыгал носом, что разбудил старый товарный поезд, спавший на запасном пути.
Поезд подошел поближе, перешагивая через рельсы (по ночам поезда себе иногда это позволяют), включил фары и внимательно рассмотрел плачущего.
После чего спросил:
"Почему у тебя разные носки?"
"А почему у тебя одинаковые?" - машинально ответил сказочник, давно привыкший, что каждый встречный (кроме детей, конечно) задает ему этот дурацкий вопрос.
"Я вообще босиком!" - пыхнул поезд и помахал блестящим колесом. - "И все-таки о чем ты плачешь?"
Тут сказочник прижался лбом к железному боку поезда и впервые в жизни стал рассказывать не сказку, а быль. И так разволновался, что упал с платформы.
"Если бы деревья умели ходить, они бы давно от нас сбежали!" - прокричал он снизу, пронзительно, как чайка.

"А это идея! - вдруг загудел поезд. - Ведь твои деревья растут в бочках! Мы можем их увести!"
"Куда?"
"Да куда угодно! Я совершенно свободен, меня же списали в утиль!"
"Мой дом слишком далеко", - вздохнул сказочник, - "До утра я успею принести сюда от силы два деревца"
"Я могу подъехать прямо к подъезду!"
"Что ты! Там нет рельсов, даже трамвайных!"
"Не беда! Смотри!"
Поезд подпрыгнул, вильнув пустыми вагонами, и оказался на платформе.
"Показывай дорогу!"

И они помчались по ночным улицам, иногда даже немного взлетая над мостовыми.
До рассвета сказочник грузил в вагоны тяжеленные бочки.
Каждое дерево обнимало сказочника ветвями, что-то шептало на ухо и листьями нежно вытирало пот со лба.
Утром старый товарный поезд, плавно, чтобы не опрокинуть бочки, тронулся в путь. В последнем вагоне на куче прошлогодних листьев крепко спал сказочник.
И ему снилось, что все городские деревья снялись со своих мест и двинулись следом за поездом.
А с ними - все сказки.
А потом - и все дети.
Ведь детям нельзя без сказок. И без деревьев. Никак нельзя.

А поезд шел все быстрее и легче, уже почти не касаясь земли.
7:42 pm
сказка про белого бычка
Жил да был белый бычок. Все у него было белое, и нос, и бока, и копыта, и рога...
От этого бычок ужасно грустил. Ему-то хотелось быть разноцветным!
Гулял бычок по лугу и вздыхал, глядя на цветы. Вот уж кому повезло! И синие, и желтые, и красные! И в крапинку!
Нюхал теленок цветы, жевал, даже бодал легонечко, катался по ним на спине, как щенок.
Но если ему и удавалось чуть-чуть вымазаться в пыльце, по вечерам мама-корова говорила: "Фу, какой чумазый!" - и тщательно вылизывала.
Бычок мотал головой, мычал и брыкался, но вскоре опять становился белым, как молоко. Ведь язык у коровы шершавый и жесткий - оттирает лучше любой мочалки.
Однажды белый бычок грустно брел по деревне и решил почесать свой белый бочок о знакомый забор. Прижался к доскам, дернулся туда-сюда - и не смог сдвинуться с места.
Бычок удивленно покосился на забор - "чего ты меня держишь?" - и только тут заметил, что тот изменился до неузнаваемости!
Из серого, скучного старичка превратился в блестящего на солнце красавца - зеленее огурца!
"Что с тобой?" - мыкнул бычок.
"Покрасили!" - скрипнул забор.
"Вот это да!"
Бычок от удивления запрыгал-заскакал, и - чпок! - отклеился от забора.
И тут - запрыгал еще сильнее, замычал на всю улицу - ведь его белый бочок теперь украсился прекрасными зелеными полосками!
Сколько ни терла мама-корова языком-мочалкой, сколько ни ругала - полосочки никуда не девались.
И бычок был счастлив. Правда, только если посмотреть с одной стороны.
Другая сторона оставалась по-прежнему белой.

Но вскоре бычку снова посчастливилось. Шел он как-то с луга домой и увидел девочку Машу. Девочка сидела на бревне под березой и рисовала бурю. Она всегда ее рисовала, потому что остальное у нее пока не получалось.
Бычок остановился и стал смотреть. Маша макала пальцы в краски и мазала все вокруг.
И вот уже буря забурлила везде: на бумаге, на столе, на березе, на траве, на коленках и на платье, на косичках, на лице...
Ей хотелось бушевать еще и еще! Но поблизости не осталось ничего не раскрашенного.
И тут Маша увидела бычка. Белого, как лист бумаги!
"Повезло!" - подумала она и принялась рисовать бурю на белом, как лист, бочке.
"Повезло!" - подумал бычок и стал подставлять Маше лоб, рога и копыта...

Когда Маша, наконец, устала от бури и ускакала пить компот, на белом бычке не осталось ни одного белого пятнышка.
И он долго, пока не зашло солнце, любовался собой, глядя в пруд.
7:39 pm
Вверх, вверх!

Маша залезает на качели, сажает на колени куклу и командует: "Вверх!"
И - раз! - Машины ботиночки задевают нижние листья большой березы.
И - два! - дотянулись до самой вершины.
"По головке дерево погладить", - Маша протягивает руку.
- Держись крепко! - кричит внизу мама, маленькая, как кукла.
"Ой! - спохватывается Маша. - Где кукла?"
А кукла давно улетела. Вон она, рядом с мамой, белеет в траве, словно цветок-клеверок, которым Маша кормила серого кролика на ферме.
А Маша уже гладит теплый бок облака.
- Со мной! Рядышком! - зовет она.
И облако заползает к ней на колени, мурчит и топчется, устраиваясь поудобней, потом сворачивается клубком и засыпает.
А Маша дальше летит.
"Вверх! Вверх!" - подгоняет она качели.
И - раз, и - два, и - три!
Маша носочком поддела солнышко, и оно прыгнуло к ней на нос, как колобок к лисице.
- Нет! - мотает головой Маша. - Я тебя не съем! Я же не крокодил! Давай лучше петь!
И начинает:
"Я на солнышко гляжу..."
Солнце молчит и машет лучиками.
- Чего не поешь? А! Танцевать хочешь! - догадывается Маша и протягивает солнцу обе руки: - Тоже буду!
- Держись крепко, улетишь! - доносится снизу.
- Каравай, каравай! - поет Маша и кружится вместе с солнышком все быстрее и быстрее, как на карусели, когда папа раскрутил. А облако свалилось у нее с колен и обиженно вылизывает шерстку на вершине большой березы.
- Скрип! Скрип! - жалуются качели. - Мы устали! А тебя, вон, кукла зовет. И собака за баранкой пришла - черная, с белой лапой.
"Сколько там дел! - думает Маша. - И маму давно не видела..."
И она скорей съезжает вниз по солнечному лучу, как большие мальчишки по канату с большой березы спускались...
7:37 pm
uhb,s
Грибы

Пошла как-то Маша в лес по грибы. А грибов там видимо-невидимо. Маша как присела, так сразу полное ведерко и набрала. Красивенькие грибочки: в красных колпачках, белых юбочках, как феечки.
Сидит Маша на мху зеленом, будто на мягком диване, грибочками любуется, целует их, под шляпки заглядывает...
Вдруг мама прибежала, охнула и - не успела Маша и глазом моргнуть - все грибы из ведерка в кусты вытряхнула.
- Нельзя! - кричит. - Это мухоморы! Их только Баба Яга ест!
Маша на маму, конечно, страшно обиделась. Губы скривила, последний грибок в руке зажала - попробуй отними! - и давай реветь на весь лес.
Так громко, что в чащобе лоси от испуга в землю зарылись, одни рога снаружи торчат, как деревья без листьев.
Ревела Маша, ревела, самой надоедать стало. Вдруг слышит - зовет ее кто-то, а голос не мамин. Открыла один глаз и видит: на старом пеньке, прямо у нее под носом, грибок на тонкой ножке качается. Увидел, что Маша его заметила, и говорит:
- Добрый день, царевна Марья!
- Дребедень? - Маша переспрашивает.
А грибочек шляпу свою красивую - синюю с перьями - снял и кланяется ей, как принц - принцессе.
- Что, царевна, плачешь, - спрашивает, - что слезы льешь? Мама с папой живы? Сама здорова? Значит, не о чем так убиваться. На вот, царевна, глаза вытри.
И протягивает Маше не платочек, а осенний листочек, красный, будто яблоко из заброшенного сада, куда они с мамой сквозь репей лазили.
Потерла Маша тем листом глаза - и все вокруг цветным сделалось. Пенек - оранжевым, небо - золотым, облака - розовыми. А деревья - будто из радуги вырезаны: стоят, переливаются...
- Что, царевна, танцевать будешь? - грибок спрашивает.
- Да, буду! - Маша поплясать всегда рада.
Взял ее гриб за руку и на поляну побежал. А там уже другие грибы хороводы водят. Кружатся и поют:
- Каравай, каравай, кого хочешь собирай! Я - волнушка, я - опёнок, я - лисичка, я - лисёнок...
Долго Маша с грибами танцевала, умаялась. Села на пенек отдохнуть - и тут же уснула. Мама тихонько на руки ее взяла и домой понесла. А Маше снилось, что она - маленький синий грибочек, лежит в корзинке, укрывшись большим красным листом. А корзинка летит через лес и ныряет вверх-вниз, как качели.
Sunday, January 1st, 2017
1:42 am
тарковский - мц
Чего ты не делала только,
чтоб видеться тайно со мною,
Тебе не сиделось, должно быть,
за Камой в дому невысоком,
Ты под ноги стлалась травою,
уж так шелестела весною,
Что боязно было: шагнёшь —
и заденешь тебя ненароком.

Кукушкой в лесу притаилась
и так куковала, что люди
Завидовать стали: ну вот,
Ярославна твоя прилетела!
И если я бабочку видел,
когда и подумать о чуде
Безумием было, я знал:
ты взглянуть на меня захотела.

А эти павлиньи глазки —
там лазори по капельке было
На каждом крыле, и светились…
Я, может быть, со свету сгину,
А ты не покинешь меня,
и твоя чудотворная сила
Травою оденет, цветами подарит
и камень, и глину.



И если к земле прикоснуться,
чешуйки все в радугах. Надо
Ослепнуть, чтоб имя твоё
не прочесть на ступеньках и сводах
Хором этих нежно-зелёных.
Вот верности женской засада:
Ты за ночь построила город
и мне приготовила отдых.

А ива, что ты посадила
в краю, где вовек не бывала?
Тебе до рожденья могли
терпеливые ветви присниться;
Качалась она, подрастая,
и соки земли принимала.
За ивой твоей довелось мне,
за ивой от смерти укрыться.

С тех пор не дивлюсь я, что гибель
обходит меня стороною:
Я должен ладью отыскать,
плыть и плыть и, замучась, причалить.
Увидеть такою тебя,
чтобы вечно была ты со мною
И крыл твоих, глаз твоих,
губ твоих, рук — никогда не печалить.

Приснись мне, приснись мне, приснись,
приснись мне ещё хоть однажды.
Война меня потчует солью,
а ты этой соли не трогай.
Нет горечи горше, и горло моё
пересохло от жажды.
Дай пить. Напои меня. Дай мне воды
хоть глоток, хоть немного.
Sunday, December 11th, 2016
2:49 pm
Маха омала опату
Уля подходит и говорит смешным мультяшным голосом: "Мама, знаешь что..." И мы все знаем, что дальше будет про лопату. Это уже стало семейным анекдотом.
Недели две назад девчонки играли вдвоем у себя в комнате, и Маша сломала деревянную детскую лопатку, которую я когда-то, еще для нее, разрисовала народными узорами.
Улю почему-то это ужасно потрясло. Ну, Маша ведь каждый день что-то ломает. А тут вдруг - такая реакция. Я была на кухне - и услышала дикий вопль Ули. Подумала, что она покалечилась. Так от сильной боли люди кричат.
Прибегаю: в чем дело? Маха, конечно, тут же уходит в бессознанку. А лопату-то успела под комод спрятать. Уля рыдает на весь дом: "Маха омала туку (сломала штуку)!!!!" Слово "лопата" она тогда не знала. И поэтому я не поняла. Ну, мало ли Маха штук ломает. Приласкала, понянчила - утешился малыш. "Уля малышка", как она себя называет.
Потом через несколько дней я прибиралась и эту лопату нашла. Поругалась, починила, забыла. А Уля выучила слово "лопата". И с тех пор началось: "Мама, знаешь что? Маха омала опату. Уля плакала..."
Когда мы уехали в Москву, история была рассказана бабушке, уже с новыми трагическими подробностями: "Мама плакала, Уля плакала, Маха омала опату"
"Мама не плакала, а ругалась и чинила", - попыталась исправить я.
Но оказалось, дело не в фактах, а в силе эмоций. То, что лопата благополучно починена, не произвело на Улю никакого впечатления. А вот поломку оплакивает весь знакомый ей мир. Каждый день она вспоминает кого-то нового и прибавляет к списку плакальщиц:
" Маха омала опату. Уля плакала. Мама плакала. Баба плакала. Тетя плакала. Соня плакала. Лиза плакала...."
Уля любит такие "списки кораблей", где для усиления действия его повторяют все члены семьи, включая Соню и Лизу Браславских. Летом сюда же добавлялась и " каля", то есть коляску. Санки почему-то в состав семьи не вошли. Уля часто вообще не хочет в них садиться. Говорит: "Боюсь санки!"
Это тоже наша семейная шутка. Когда Уля не хочет надевать свитер, она говорит: "Боюсь свитер", когда не хочет памперс: "Боюсь пам". " Почему боишься?" - "Сьест Улю малышку".
Но чаще всего Уля боится Маху. Особенно, когда Маха бегает на четвереньках. Что-то жуткое в этом есть, действительно. Превращение в зверя, расчеловечивание.
Забавно, как Уля иногда пытается поиграть со мной в страшную игру - в волка. Сначала требует, чтобы я была волком и ее пугала, потом всерьез пугается (хотя я совсем не усердствую, ленюсь) - и у меня же ищет защиты.
А еще однажды Уля боялась Леонарда Коэна. Говорила " там вок оет (волк поет)"
Но я его часто слушала, и в итоге ей понравилось. Теперь даже просит: "Хочу дядя шляпе на гоаве оет" (дядя в шляпе на голове поет).
А с головой еще была у нас шутка. Я собиралась на йогу, и Уля стала проситься со мной. Я говорю: "Обязательно! Вот исполнится тебе шесть лет, запишу тебя в детскую группу, будем вместе на голове стоять!"
Уле это очень понравилось, и она тут же составила список: "Мама будет оаве аять (на голове стоять). Уля будет оаве аять. Маха будет оаве аять. Баба будет оаве аять"
Чудесная картинка получается.
Еще Уля очень смешно ругается. Главное ее ругательство: "Ты - дурацкая реклама!" Но это надо ее сильно довести. Только Маха этого звания удостаивается. Ну, и я пару раз, когда приставала с укладыванием спать.
Когда же Уля ко мне пристает, особенно если ей целый день надо "ню" или "нючки" (на ручки), то под вечер я тихо фигею от непрерывного прилипания и говорю: "Ну и зануда же ты, Уля!" А Уля спорит: "Нет, ты, мама, нуда! Ты - апала! (прилипала значит)"

К счастью, теперь история про лопату от многократного повторения из трагедии стала фарсом. И Уля сама смеется. Но когда ей хочется о чем-нибудь поговорить, а о чем она не знает, она подходит и произносит тоненьким голоском: "Мама, знаешь что? Маха омала опату!"
Sunday, November 13th, 2016
4:11 pm
девчонки. рассказ
Метель началась, когда тополь у библиотеки был еще полон зеленых листьев. Снег летел с невидимых небес, легкий и неумолимый, как ангел. Было что-то жуткое в его отрешенном круговом движении, которое не прекращалось ни днем, ни ночью.
- В связи с изменением климата, Великий Потоп отменяется, будет Великий Сугроб. Один на всех - великий, снежный гроб, - гнусавил поэт Селедкин, выдергивая увязшую в снеговой каше маленькую библиотекаршу Юлю. - Почему вы сидите тут и плачете? Одна в снегах, как... как...
- Ой, не надо только ваших "каков"! - Юля перевернула свалившийся с ноги ботинок и так яростно вытряхнула из него снег, что потеряла равновесие и чуть не шлепнулась обратно в сугроб.
- Неблагодарнейшая из дев! Я спас вас от разнузданной стихии!
- Стихия не может быть разнузданной. Она не лошадь. И не графоман, упившийся дешевой водкой. И " спасвас" звучит смешно. Как ватерпас и васисдас.
- Жестокая! И все-таки я видел, вы плакали... Могу ль узнать о чем?
- Птибурдуков тебя я презираю..., - в тон ему ответила Юля. - Ладно, спасибо-досвиданья-мне действительно пора.
Ей хотелось еще посидеть в снегу и поплакать. Но утомительный Селедкин продолжал идти по пятам и гнусавить свои пятистопные ямбы. Видимо, тоже пробирался в библиотеку. Договариваться об очередном поэтическом вечере.
Юля, однако, быстро сообразила, что может поплакать и на ходу. Ведь он плетется сзади и ничего не заметит.
Ветер шипел и шуршал, гремели, точно жестянки, заледеневшие зеленые листья на тополе. Было так шумно, что Юля осмелела и произнесла сквозь слезы: "Расцветают липы в лесах и на липах цветы поют"
Почему-то ужасно хотелось повторять и повторять эту строчку. И непременно вслух. И плакать. В ней было простое и неуловимое волшебство. От этих цветущих лип и поющих цветов сквозь мертвую каменную тоску начинали просачиваться ручейки слез. Таких горьких. И таких сладких. Горьких, потому что никаким мечтам не суждено сбыться, и это уже давно понятно, но все равно больно. Сладким, потому что душа все-таки жива. И живет, даже когда ты уже совсем перестаешь ее помнить. И готова ожить и обрадоваться от такой малости, как давно не ласканый ребенок. От того, что "на липах цветы поют".
- Ага, - злорадно прокаркал за спиной Селедкин, - надо мной издеваетесь, а сами стишки бормочете! Да к тому ж плохие! Зацветают и цветы - тавтология! И потом липы не в лесу растут, а в парке. Ну, а поющие цветы - это вообще ни в какие ворота не лезет! Цветы поют! Может, они еще и танцуют?
Юля резко остановилась, и разогнавшийся Селедкин налетел на нее, как петух на наседку. Сам Селедкин, конечно, предпочел бы сказать: как коршун на голубку. Полы его черного пальто развевались на ветру, словно распростертые крылья. С минуту они молча барахтались в сугробе, пытаясь вернуться к прямохождению. Юля вскочила первой и, глядя на четвероногого Селедкина крикнула:
- Знаете почему вы пишите такие плохие стихи?
- Я? Плохие? - задохнулся Селедкин. - Да ты... Да я... Тебя урою, сука...
Он уже был на ногах и нависал над маленькой Юлей, сверкая перекошенными очками. На секунду ей стало страшно, на полсекунды смешно. А потом надолго гадко.
Селедкин дышал на нее вчерашним перегаром и жвачкой "Орбит" и сопел, будто бульдог. Он продолжал по инерции сохранять свирепый вид, однако был уже не зол, а растерян, точно школьник сгоряча нахамивший завучу, и не понимающий, зачем он это сделал и как теперь быть.
Он почесал нос, и Юле стало его жалко.
- Ага, уроете. И тут же в сугробе зароете, - примирительно усмехнулась она. - Бедный Селедочкин! И откуда только из вас это вылезло? НТВ на ночь смотрите?
- Так почему же у меня плохие стихи? - оправившись от смущения, прошипел Селедкин.
- Потому что вы мало читаете. Гумилева не узнали. Поучать бросились. Цветы у него, видите ли, петь не могут.
- Ну, у Гумилева могут, конечно.
- Цветы вообще могут делать все, что угодно. И танцевать - вальс цветов забыли что ли? - и ходить, и говорить... И даже лекции читать на филфаке. О польских поэтах второй половины 20 века...
- У вас жар, Юлия Борисовна?
- Станиславовна. Да, горячка. Оставьте меня, поручик.
И Юля облегченно рассмеялась. Ну, конечно! Вот он - выход! Такой же, как и тогда, с Цветаном Боженовичем, профессором из Польши.

Он прочитал свою лекцию, которая вся, до единого слова, пролетела мимо нее, как сияющий поезд, и спустился с кафедры, чтобы навсегда исчезнуть. Тогда маленькая студентка Юля неимоверным усилием вырвала себя из своего золотого омута и подошла задать вопрос. Наиглупейший, разумеется. Но он не рассердился. "Скажите, а ваше имя по-польски обозначает цветок?" - "Да-да, Божий цветок", - ответил он, лучезарно улыбаясь. И упорхнул из аудитории. И из ее жизни.
А она, чтобы уцелеть и не разлететься на золотые молекулы, стала каждый день отправлять письма: " Речь Посполитая, Божьему Цветку"...
И пока она, стоя посреди метели под зеленым тополем, выговаривала незадачливому Селедкину, ее вдруг осенило, что и эту разрывную пулю тоже можно упаковать в конверты и отослать подальше от себя. "Санкт-Петербург. Н.Г. До востребования"
Это будет, конечно, эффективнее, чем сидеть в снегу и плакать, привлекая прохожих графоманов. Она даже запела от облегчения. Разумеется, ту строчку, которая так и вертелась на языке: про липы в лесу. А Селедкин подумал, что она его дразнит. И набычился.

"Дорогой Николай Степанович! Простите, что я вас беспокою. Если, конечно, это слово к вам теперь применимо. Как и все остальные слова. Ну, не будем о грустном. Николай Степанович! Я хочу Вам кое-что сказать. Вы, конечно, это уже сто раз слышали. Но что поделаешь. Придется выслушать еще раз. Я люблю Вас. Люблю. Люблю. И буду писать это слово, пока мне хоть немного не полегчает... Нет, без толку. Ладно, тогда я лучше обьясню, что имею в виду. Ведь хотя Вам и говорили это сто тысяч раз, но про мое "люблю" Вы ничего не знаете... Да, трудновато будет. Охо-хо! Нет, лучше пойти путем вычитания. Так вот, стихи Ваши мне, увы, не нравятся. За редким исключением. Они совсем не мои. Особенно все эти леопарды и бегемоты. Или хуже того - священная война. Фу, кошмар... И как человек Вы мне не нравитесь. Самоуверенность и самолюбование. Сплошная поза, ни слова в простоте. Это я не хамлю. Это я в любви признаюсь, не забывайте... Хотя тут, на человеческом уровне, мне все-таки кое-что нравится. Как вы с детьми играли. И с мамой под ручку ходили. Это очень трогательно... Как мужчина Вы мне тоже не нравитесь. Меня пугают эти африканские страсти. И кажется ужасно пошлой ваша любовь к актрисам и балеринам. Ну, дурной вкус, ну, правда же! Так что же я полюбила? То, что в самой глубине. Так глубоко, где уже нет мужского и женского. Так глубоко, что даже в стихах оно почти не смогло проявиться. Не знаю, как оно называется. Может быть, дух. Вот этот дух - он мне как родной. И это родство - самое прекрасное и самое безнадежное, что со мной случалось. И дело не в том, что Вас давным-давно нет в живых. Это, наверное, даже плюс... К живым вообще невозможно продраться сквозь все наслоения... Нет способов контакта. Духа с духом. Ведь мы знаем только слова. А это глубже слов, даже тех, что в стихах приходят... Ну, вот. Я и успокоилась. Больше не хочется сидеть в сугробе и плакать. Спасибо, что выслушали, даже если это совсем не так. Я напишу еще, если опять станет плохо? Ладно?"

- Медитируешь над методическими рекомендациями? - заглянула ей через плечо нестрогая начальница Света. Светик-Семицветик, как ее прозвали за пристрастие к яркому макияжу необычайных оттенков.
- Угу, - Юля захлопнула блокнот и обернулась.
Светины глаза, подведенные толстенной линией, как у актрисы немого кино, светились сочувствием:
- Опять влюбилась?
- Да что вы!
- Я случайно увидела, клянусь! И только первое слово! Даже имя не успела прочитать! Методические рекомендации со слова "дорогой" не начинаются.
- Я сию минуту все сделаю! Уже почти начала! Ой, тьфу, почти закончила!
Юле опять захотелось плакать, желательно в сугробе. Она глянула в окно: не бродит ли поблизости еще какой-нибудь незванный утешитель. Тополь по-прежнему зеленел посреди зимы - надменный, стойкий и нелепый.
"Как Николай Степанович со своей Африкой. Как я со своим Николаем Степановичем. Жаль, что в тополе нет дупла, я бы туда отнесла письмо. Письмо, а письмо, почему ты мне помогло так ненадолго? Я на тебя надеялась! Не могу же я в разгар рабочего дня то и дело бегать в сугроб плакать. Сейчас уже и детей приведут. Да вон же они топают! Ой-ей!"

Дети ее тоже не утешили. Сидели такие кислые, замороженные, будто на контрольной по математике. Потом, правда, немного воспряли. Стали придумывать, кто какой цветочный горшок. И одна хмурая отличница сказала, что она прозрачная, а внутри у нее - вода и золотые рыбки.
- Ты - цветочный горшок, мечтающий стать аквариумом! Как я тебя понимаю! - обрадовалась Юля. - Напиши об этом сказку! Или трагедию в стихах!
- Разве что комедию, - отрезала девочка.
Потом попросил слова жгучий брюнет Федя. У него, видимо, тоже выдался нелегкий день. Федина сказка просто лучилась оптимизмом:
"Жили-были дед да баба. Снесла им курочка яичко. Яичко упало и разбилось. Дед упал и разбился. Баба упала и разбилась. А курочка их утешает: "не плачь, дед, не плачь, баба". Потом сама тоже упала и разбилась. Вот и сказке конец, а кто слушал - упал и разбился!"
- Ну, а мышка? - спросила Юля с надеждой. - Уцелела?
- Мышки там вообще не было. Ее кошка сьела. Еще давно.
Под конец мальчик Саша, который придумывает сказки, где все сделано из Лего, вдруг спросил, этаким скептическим тоном:
- А сами-то вы хоть книжки читаете?
- Читаю.
- А докажите!
Юля открыла сумку и продемонстировала болотно-зеленый томик Гумилева. Все почему-то оживились, повскакивали с мест, чтобы лучше разглядеть. А легоман Саша потребовал, чтобы она прочитала первое попавшееся стихотворение.
- Ну, тут всякое попадается...
- Давайте, давайте!
К счастью, выпала "Сахара". Ни кровавой резни, ни любовных утех. Всего-то лишь навсего планетарная катастрофа.
- Ну, все понятно? - спросила она, дочитав. Надеялась, что они ничего не уловили, маленькие ведь еще, третьеклассники, а тут слова - сплошь незнакомые.
- Чего же тут непонятного! - скривилась мрачная отличница, и глаза ее злорадно сверкнули через очки, совсем как у поэта Селедкина. - Земля превратится в пустыню, и нас завоюют марсиане! Все предельно ясно!
- Крутяк! - одобрил мальчик-лего.
Когда они уходили, Юля заметила, что отличница сильно хромает - одна нога у нее не сгибалась - и снова собралась плакать в сугроб.

Но ей опять помешали. Уже у самых дверей дорогу перегородила горбатая библиотекарша Любовь Ивановна. Эта Любовь Ивановна отличалась непредсказуемостью. То дарит подарки без повода, то перестает здороваться. Тоже без повода. Сейчас она пребывала в подарочном настроении. Вручила Юле банку с капустой. Торжественно, словно статуэтку Оскара.
- Вот это да! - восхитилась Юля, понятия не имея, что следует говорить, когда тебе молча суют в руки три литра капусты. - Сами квасили?
- Квасить будем завтра, - глядя вниз и вбок, проскрипела Любовь Ивановна. - На бенефисе Селедкина. Присутствовать обязательно. Распоряжение директора. Должны обеспечить явку.
- А если я вместо себя кого-нибудь пришлю? У меня соседка, такая дама интеллигентная... Если только она опять ногу не сломала, она постоянно падает...
Любовь Ивановна, не говоря ни слова, развернулась всем корпусом и отчалила по направлению к читальному залу. В продолжении разговора она была явно не заинтересована.
"Ну, что теперь я могу спокойно пойти в свой сугроб?" - спросила Юля у бытия. И бытие ответило: "Не можешь"
На сей раз на пути возникло препятствие в лице начальницы Светы.
- Юлечка! Ну-ка, посекретничаем, - Света многозначительно повела своими клеопатровыми очами в сторону раскидистого фикуса.
- Я понимаю, это не мое дело, - начала она шепотом такой силы и экспрессии, что все библиотечные девушки, скучавшие за стеллажами, навострили уши. - Ты не обижайся. Я за тебя переживаю, как за родную дочь!
Юля обреченно вздохнула и водрузила капусту на подоконник.
- Что это? Заготовки на зиму?
- Дар любви. Ну, Любви Иванны.
- А, понятно. Я, кстати, как раз о ней с тобой и собиралась поговорить. Да, не о нашей. А о той, настоящей. О любви.
Юля вздохнула еще обреченнее.
- Я не буду спрашивать, кто он... Но скажи, у него серьезные намерения? Он жениться-то собирается? Он знает, что у тебя дочь? Мужики они такие - как узнают, что у женщины ребенок, сразу лыжи поворачивают, кому охота с чужими генами возиться... Ну, знает?
- Нет.
- Я так и думала! Юля! Ты скажи! Сегодня же! Если несерьезный человек, сразу и отвалится. Туда ему и дорога! Скажешь?
- А почему бы и нет! - рассмеялась Юля. - С радостью!
- Ты так легкомысленна! А тебе ведь уже не двадцать...
- И даже не тридцать.
- Юлечка, не обижайся...
- На правду не обижаются!
- Я ведь за тебя, как за родную... Ну, скажи, серьезный он человек? Не поэт, я надеюсь?
- Не надейтесь, Светлана Вениаминовна!
- Рехнулась?! Непризнанный гений?
- Признанный, признанный, все в порядке!
- Селедкин что ли? Да ведь он женат!

"Дорогой Николай Степанович! Мне велели рассказать Вам о Соне. А я ужасно послушная. Ужасно. Вам бы понравилось... Так вот, Соня. Мы вместе уже пять лет. Когда-то ей было три года, она бежала передо мной, ловя летящие листья, и каждому листу давала имя. А я тащилась сзади с тяжеленной сумкой и думала: "Вот бежит человек, который еще не знает о смерти". Да. Теперь все изменилось. Вчера Соня обьясняла свой рисунок: "Это мы танцуем в ангельском хороводе: мы с тобой, папа, игрушечка и Бог". Если бы я была поэтом, я бы так назвала книгу: "Игрушечка и Бог". Соня защищает меня от нянечек в садике. Встает, раскинув руки, и кричит: "Не смейте хамить маме!" А у меня порой не хватает сил даже на то, чтобы просто ей улыбнуться. Когда мы ссоримся, Соня говорит: "Ладно-ладно, поругайся. Тебе полезно. Все равно я знаю, что мы с тобой эльфы. А остальные - тетки". Понимаете, Николай Степанович? В Ваше время это, конечно, называлось другими словами, но расклад был тот же. Не в нашу пользу, да? Но когда я писала Вам, что Ваш дух мне как брат, я примерно то же пыталась выразить. Вы ведь поняли, правда? И мне грустно не от того, что Вас нет на этом свете, а от того, что даже если бы мы стояли лицом к лицу, мы бы друг друга не узнали. А ведь мы родные. И нас так мало. И нам надо изо всех сил держаться друг за друга, а мы... Вы бы меня даже не заметили, если б мы встретились. Потому что я совсем не красавица. И уж точно не балерина. Спокойной ночи! Да, забыла. Я Вас ужасно ревновала всего один раз. Когда Вы писали Ларисе Рейснер о красных ветках ноября, когда природа думает, что ее никто не видит, и перестает скрываться... Ну, разве она могла это понять? А я вот понимаю"
На бенефисе Селедкина присутствовали те же люди, что и десять лет назад. Все эти лица, и все эти стихи Юля знала наизусть, хотя, конечно, предпочла бы знать что-нибудь другое. Правда, на этот раз мироздание сжалилось и послало ей одно новое лицо. И даже одно новое четверостишие. Оно называлось "Ответ". Читая его, Селедкин многозначительно не смотрел в ее сторону:
"Не поют цветы, не поют. Они молча рассвета ждут. Они молча падают ниц, чтоб засохнуть среди страниц"
- Сей мадригал имеет посвящение, - мрачно заметил Селедкин, переждав жидкую овацию. - Но я не буду его озвучивать. Потому что этот человек показал себя крайне некомпетентным в поэзии. По крайней мере, в моей.
Новое лицо принадлежало восторженной старшекласснице. Девочка с модной розовой челкой до носа сидела в первом ряду и так усердно хлопала, что Юле, сидевшей в последнем, было видно, как у нее покраснели ладони.
Потом начался банкет. Неизбежный, как ноябрь после октября. Бутерброды с вареной колбасой, непременные возгласы ужаса, что Юля не ест мяса, всегдашние предложения закусывать конфетами "Белочка", водка в пластиковых стаканчиках.
- Селедкин, возьми псевдоним, это невыносимо! - как водится, орал поэт Рюмин.
- Я своей фамилией горжусь! - кричал в ответ уже перекошенный Селедкин.
А девочка с розовой челкой смело опрокидывала в себя водку и восторженно выдыхала:
- Обалдеть! Настоящие поэты! Анька обзавидуется!
Анька была подружкой, в соавторстве с которой девочка писала многотомный роман о приключениях черных магов.
- Вы, правда, считаете, что Пушкин велик? - надрывался Рюмин, обнимая пунцовую Свету. - Но в чем критерий величия? Как его измерить? Почему именно Пушкин, а не Селедкин? Рассудите нас, Юлия Цезаревна!
- Станиславовна. Извините, я сейчас приду.
- Держите ее! Она не вернется! Это волк в овечьей шкуре! - вопил Селедкин, простирая к Юле грозную длань с надкусанным бутербродом.
- Я хочу петь! - воскликнула поэтесса Олечка в алом пончо, и Юле удалось улизнуть.
Она спряталась между стеллажей, уткнулась лбом в пыльные корешки и, наконец, расплакалась.
"Только и всего. Как мало человеку нужно для счастья: спокойно поплакать в одиночестве. "Машенька, я никогда не думал, что можно так любить и грустить". Какая жалость, что не меня назвали Машей, а сестру. Ей это имя совершенно не подходит. Да и она все равно переименовала себя в Алису... Проклятье! Кто-то шлепает!"
Юля схватила с полки книгу и заслонилась от надвигавшейся темной фигуры. Свет горел только в подсобке, откуда доносилось жалобное пение Оленьки, и все вокруг выглядело непривычно и загадочно, как в детстве.
- Что почитываем? - без интереса полюбопытствовал Рюмин.
- "Реформы Александра Второго". Люблю, знаете ли, на досуге освежить в памяти. Вы тоже?
- Странная ты, Юлька! - усмехнулся Рюмин и неловко облокотился о стеллаж.
"Ну, вот. Раз я уже превратилась в Юльку, сейчас начнутся некрологи"
- Пойдем, помянем Родьку. Он же тебе как-никак родственник.
- Ага, родственник. Они с Алиской меньше месяца женаты были. Только и успели, что перепиться на свадьбе. А потом протрезвели и развелись.
- Отказываешься помянуть невинно убиенного? - угрожающе колыхнулся Рюмин.
- Невинно убиенных в церкви поминают. А не на бенефисе Селедкина.
- Мы русские люди. У нас - всюду Бог! Юлька! Не кобенься!
- Да идем, идем. Стеллаж не опрокинь только.
Пришлось отдать долг память Родьке единственным доступным здесь способом. Бдительный Рюмин следил, чтобы она не слукавила и выпила все до дна. Селедкин с гримасой, изображающей смесь ситуативной галантности и незатухающей ненависти, пододвинул к ней конфету "Белочка". Поэтесса Олечка надрывным голосом пошутила, что "водка без "Белочки" доведет до белочки". Розовая девочка с готовностью захохотала, остальные кисло кивнули. Остроте про белочек тоже было уже лет десять.
Дальше начались традиционные на данном этапе споры, кто убил Родьку: спецслужбы или собутыльники? Всем, конечно, хотелось думать, что первые. Это почему-то повышало самооценку. Лишь Рюмин, держась в амплуа сурового реалиста, периодически восклицал с затаенной надеждой:
- Нужны мы им! Бросьте! У них есть дела поважнее, чем ехать в село Великое, чтобы зарезать поэта Родиона Говорова!
Юля знала каждую реплику еще до того, как кто-то ее произносил. Будто смотрела фильм "Ирония судьбы". Вот сейчас они сойдутся на том, что это сделали спецслужбы, но руками собутыльников, и решат выпить за Россию. А после Олечка запоет романс о юнкерах. И Рюмин будет плакать и каяться, что с ней развелся. И все-таки обязательно ввернет про подгоревшую гречку. И Светик-Семицветик решит, что пора доставать заначку...
- Ну, рассуди же нас, Юлька! Ты тут самая рассудительная! Кто гениальнее: Рюмин или Селедкин?
Этот вопрос по сценарию должен был возникнуть несколько позже. Видимо, Рюмин накатил, когда она плакала за стеллажами.
- Оставь ее. Она поклонница Гумилева! - Селедкин произнес это с такой гадливостью, будто уличал Юлю в копрофагии.
- Но Гумилев мертв! А мы - живые!
- Она любить умеет только мертвых! - Селедкин торжествовал: редко ему удавалось так удачно блеснуть классиком.
- "Поплачь о нем, пока он живооооой", - завыл Рюмин, бесцеремонно выдергивая у Олечки расстроенную гитару.
- Он живой, - тихо произнесла Юля. - Это вы мертвые.
- Обалдеть! - донеслось из-под розовой челки. - Анька не поверит!

Юля снова попыталась исчезнуть. Но печаль сделала ее рассеянной, и она выбрала неудачный момент. Светик как раз возвращалась к столу с новой бутылкой.
- Юлечка! Опять сбегаешь?
- Хочу проветриться.
- Погоди. Селедкин обидется. А он злопамятный. Уже все уши мне прожужжал, на тебя жалуясь. Чем-то ты его уязвила... Неужели, у вас роман? Никак не могу поверить!
- Светлана Вениаминовна, это ваши фантазии. Дак фэнтези. Я легче заведу роман вон с тем тополем, чем с Селедкиным.
- Так кто же он? Я его знаю?
- Все его знают.
- Ого!
- Девочки, можно мне с вами? - прошептала Олечка, возникая из полутьмы, словно призрак убитого мексиканца. - Видеть не могу эту самоуверенную рожу. И опять он со своей гречкой! Сто лет прошло!
Олечка всхлипнула.
- Я ему столько всего простила. И Алиску, и сикилявок этих из театралки... А он кашу подгоревшую простить не может!
- Где она сейчас, кстати? - перебила Света, зная, что Олечке нельзя углубляться в прошлое.
- Алиска-то? - зевнула Юля. - Я ж говорила. В Аргентине.
- Обалдеть! - вынырнула из-за стеллажей еще одна неустойчивая тень. - По правде? В Аргентине? А кто? И где здесь писают?
- По коридору налево.
- Иди на запах!
- Юлечка! Как можно! У нас учреждение культуры!
- Но запах-то об этом не знает!
- А кто в Аргентине? А зачем? А как туда попадают?
- Сестра моя Маша, она же Алиска. Замуж вышла. Искала в интернете, чтоб как можно дальше отсюда. Даже пять сыновей этого Педры ее не остановили. Очень уж хотела сбежать на край света.
- Пишет?
- Она не любит.
- Тебя?
- Письма. Ну, и меня, разумеется тоже.
- Юлечка, ну признайся все-таки, кто он! Я всю ночь голову ломала.
- Крепкая же у вас голова, Светлана Вениаминовна!
- Ну, Юлечка! Ну, сжалься!
- Николай Степанович Гумилев.
- Ну, Юль, ну, серьезно!
- Да я правду говорю.
- А что ты удивляешься, Светик? Я это очень понимаю, - Олечка вдруг перестала лить слезы и мечтательно улыбнулась. - Я вот однажды влюбилась в декабриста Полонского, который был сюда к нам сослан, в имение родителей. Я о нем статью писала в "Северный вестник", дневник его в архиве читала. И письма к невесте, которая в Петербурге осталась. Ну, и в итоге за другого вышла, конечно... Я по нему так тосковала, что Рюмин меня задушить пытался. Потом упаковку пудры себе в шею втерла, чтоб синяки замазать. А ты не веришь!
- Ну, девчонки! Вы просто чемпионы по безнадежности! Куда мне с моим Андрюшкой!
Андрюшкой звался известный киноактер, которого Светик пылко любила уже много лет подряд.
- Не, - живо отозвалась розовая девочка, переминаясь с ноги на ногу. - Абсолютная чемпионка - моя Анька. Она влюблена в персонажа нашего романа, которого сама же выдумала! Так сильно, что даже Алехина отшила. А он - самый красивый в классе.
- Так и мы их себе сами выдумали, деточка! И я своего декабриста, и Светик Андрюшку, и Юлечка - Гумилева. Мы же их никогда в жизни не видели!
- Обалдеть! Неужели я по правде с вами разговариваю! Анька не поверит! Скажет, что я все выдумала!
- И ты кого-нибудь выдумаешь со временем... - чуть слышно сказала Олечка настоящим трагическим голосом, совсем не похожим на то завывание, к которому все привыкли. - Здесь же совершенно некого любить!.. Ты не описаешься, деточка?
- Ой, спасибо! Я уже еле терплю! Вы такие клевые!
Когда последнее "обалдеть" затихло в другом конце коридора, Юля воскликнула:
- Слушайте, я тоже больше не могу терпеть! Весь вечер хочу заплакать! А вы мне постоянно мешаете!
- Не надо, Юлечка! - крикнула Светик, и из глаз ее, как по команде, хлынули черные слезы.
- Только после Вас, Светлана Вениаминовна! - засмеялась Юля, не мешая смеху переходить в рыдание.
- Девчо-ооонки! - торопливо припустила Олечка. - И я с вами-ииии...
Юля не заметила, кто из них первый сорвался на вой. Олечка сначала робко по-щенячьи поскуливала, а потом вошла в голос, распрямилась, и с ее лица вдруг исчезло всегдашнее выражение бедной жертвы.
- Ты такая красивая, Олька! - выкрикнула Юля сквозь слезы.
- Ууууу! Распроклятая жизнь!!! - запрокинув голову, полупела, полуревела Олечка, и глаза ее горели счастьем.
- Как жаааалко всех! - хриплым пиратским басом стенала Света.
Три немолодые женщины выли в темноте. Среди книг, которые в этом городе никто не читал. Слаженно так, в унисон, будто всю жизнь этим занимались. Они раскачивались из стороны в сторону, стукались о стеллажи, ловили друг друга, скулили и скалились, как волчицы.
Светик с размазанной тушью на щеках зубами пыталась содрать пробку с бутылки. Олечка, растрепанная, как ведьма, утиралась алым пончо. Юля судорожно прижимала к груди "Реформы Александра Второго". Зеленый тополь смотрел на них сквозь метель. И ничему не удивлялся.
- Что-то девочка долго не возвращается. Может, уснула? Или заблудилась? - первой, как положено, пришла в себя начальница.
- Пусть поспит. Там сейчас будет мордобой. Слышите, уже "Черного ворона" горланят, - ухмыльнулась Юля.
- Пора вызывать такси, - вздохнула Олечка.
Из подсобки раздался звон разбитого стекла.
- Окно? - забеспокоилась Светик.
- Бутылка, - со знанием дела определила Олечка. - Рюмин "розочку" сделал.
- Бежать спасать? - лениво потянулась Юля.
И они снова расхохотались.
Thursday, January 28th, 2016
10:42 am
10:36 am
про Плюку и Млюку
Жила-была Плюка. Вся она была какая-то приплюкнутая. Целыми днями сидела Плюка на плоской кочке и плюкала: "Плюк! Плюк!"
Она сама не знала, хорошо это или нет - плюкать целыми днями. А спросить было не у кого. Ведь жила Плюка посреди непроходимого болота, одна-одинешенька.
И вот однажды, плюкая на своей кочке, Плюка вдруг услышала незнакомый звук. Совсем рядышком кто-то громко млюкал!
"Млюк! Млюк!"
Плюка всполошилась. Что за млюки в ее родном болоте?! Кто это там размлюкался?
Перевалилась Плюка через кочку и увидела - Млюку! Всю из себя млюклую-премлюклую.
Растянувшись на соседней кочке, та нахально млюкала, будто всегда тут водилась.
"Плюк!" - велела ей Плюка, имея в виду: "А ну-ка замолчи!"
"Млюк!" - ухмыльнулась Млюка, что означало: "И не подумаю!"

С этой минуты Плюка потеряла покой. Наглое млюканье преследовало ее повсюду. Даже ночью, сердито ворочаясь на своей кочке, она слышала, как подлая Млюка сладко помлюкивает сквозь сон.
"Когда же это кончится?!" - страдала Плюка и даже слегка заплюкновела от волнения.
Но главное - Плюка совсем перестала плюкать!
Да и как тут поплюкаешь, когда вокруг сплошные млюки!

И вдруг в один прекрасный день млюканье полностью прекратилось. Плюка поначалу даже не поверила своим ушам. Слушала-слушала - и ничего. Вытянула шею, глянула на соседнюю кочку - и никого.
Тогда робко, несмело, еще не веря в избавление, Плюка попыталась плюкнуть. С отвычки плюк вышел какой-то совсем уж плюклый.
"Что это? - испугалась Плюка. - Неужели плюкалка сломалась?"
Она прополоскала горло болотной водичкой и утешила себя:
"Ладно, расплюкаюсь помаленьку!"
И, действительно - расплюкалась. Если плюкать целыми днями, кто угодно расплюкается.
Но почему-то былого удовольствия от плюканья Плюка не получала. Да и плюкалось ей как-то вяло. Без плюкновения.
Словно чего-то не хватало. Думала Плюка, думала. Чего ей может не хватать? Болото на месте, кочка - тоже...
И, наконец, догадалась! Млюки ей не хватает - вот чего! Млюки и ее подлого млюканья!
"Дожили!" - разозлилась Плюка и даже плюнула в свое любимое болото.
А потом плюхнулась на кочку - и стала плюкать изо всех сил, чтобы выкинуть из головы глупые мысли.
Наплюкалась вдоволь, выдохлась... И поняла, что ей больше ну ни капельки не хочется плюкать.
Хуже того - все время с исчезновения Млюки ей хочется только одного: снова услышать разудалое "млюк-млюк!"
"И куда она запропастилась? - Плюка недовольно глянула на соседнюю кочку. - Может, цапля склевала? Или в болото затянуло? Ну и плюк с ней, с этой Млюкой! Я и сама не хуже могу млюкать, было бы желание!"
Плюка подбоченилась и попыталась млюкнуть. Но вместо веселого млюканья у нее вышло обычное унылое плюканье.
"Ладно, размлюкаюсь помаленьку! Не велика наука!" - решила Плюка.
И стала учиться млюкать. Но получались только плохонькие плюки.
"Да где же эта Млюка! - чуть не плача думала Плюка. - Сколько можно шляться?!"
Дошло до того, что Плюка решила Млюку позвать.
"Млюка!" - хотела крикнуть она.
Или даже: "Млюкушка!"
Но над болотом разнеслось лишь печальное "Плю-ю-юка!"
Будто Плюка окликала саму себя.
"Плю-ю-юка! Ау-у! Вернись, Плюка!..."
А Млюка в том болоте больше не появлялась. Наверное, подалась в теплые края.
Они ведь перелетные, эти млюки.
Tuesday, February 4th, 2014
5:03 am
5:02 am
[ << Previous 20 ]
About LiveJournal.com